Убегая

      У Луи сводило зубы от злости. Ладони саднило от бесконечных следов когтей, губы пухли от мелких ран, клыки почти не исчезали полностью, и он не был уверен, что сможет продолжать сдерживаться. С каждым днём желание познакомить Пейна с основами морали крепло наперекор здравому смыслу, так и исходившемуся криками о невозможности этого. Луи выучился мысленно повторять для успокоения один из детских стишков всякий раз, когда видел Гарри и Лиама вместе. Помогало неважно. Он понимал, насколько глупа бессильная и бесполезная злость, но никак не мог от неё отделаться. Сколько бы он ни прокручивал в голове цепочку "я не в состоянии предложить Гарри другой дом – не в силах круглосуточно присматривать за ним – у меня нет возможности что-то изменить – нужно научиться спокойно это принимать", легче не становилось. Скорее, наоборот. И сводившее челюсти знание, что Пейн нескоро позволит себе отойти от роли участливого добряка, не сломает игру раньше времени, не спасало. Злость неумолимо укоренялась в настроении, образе мыслей, почти не сходила на нет. Сутки разделились на полосы разноцветного негатива днём, зыбко-невесомое марево расслабленного покоя вечером и глубокие провалы тяжёлого сна по ночам.       Держать эмоции под жёстким контролем (ни к чему расстраивать Гарри) входило в привычку медленнее нужного. Слишком медленно. Котёнок полностью обжился в новом-старом доме и окончательно потерялся в мелочах повседневного уютного счастья: увлечённо хлопотал по хозяйству, едва слышно мурлыча под нос какой-то незамысловатый мотив, с живым участием расспрашивал Лиама про дела, заливисто хохотал над нарочито театральными рассказами Зейна о забавных случаях в ресторанчике. С азартом щёлкал кнопками пульта, выбирая что-нибудь весёлое, с головой уходил в интернет на потёртом ноутбуке: то жадно проглатывал каких-то русских авторов, то сосредоточенно считал, оправдывая ворохи исписанных листов чуть смущённым "мне нравится математика, но я не очень в ней силён". Довольно хмыкал всё более близкому общению Лиама и Зейна, посмеивался над едкими подколами Зейна и Луи, самого Луи окружал заботливым вниманием и теплом, стоило ему переступить порог, и улыбался, улыбался, улыбался. Солнечно, открыто, искренне. Почти все его улыбки были так или иначе адресованы Луи, и тот всеми силами старался не стереть ни одной из них.       Натыкаясь на ставший ещё более наглым флирт Зейна, всё откровеннее вырисовывавшуюся ответную симпатию Лиама, Томлинсон раздражённо отмечал про себя: «Главное – не думать, что происходит за их дверью ночью». Сил не отводить взгляд от этой сериальщины хватало не всегда, но, по крайней мере, губы перестали кривиться и сдерживали желчные ремарки. Когда же Малик с привычной насмешкой поддевал его в надежде хоть немного вывести из себя, Луи всё чаще обходился безразличной сухостью, лишь изредка отплёвываясь ядовитым сарказмом. Деться от надоедливого соседства было решительно некуда, но радовать зарывавшегося нахала оскалами всё же не обязательно.       Луи действительно старался. Ему удавалось (с трудом, но всё же) не высказывать недовольства, даже когда котёнок, желая прогуляться, отправлялся с Пейном по его загадочным квартирным вопросам. Однако иллюзий, что сможет сделать это снова, Луи не питал; он не мог высоко оценивать своё самообладание. Особенно наблюдая, как Гарри снова собирался уходить с Лиамом и с энтузиазмом перечислял продукты, которые следует купить на обратном пути. Томлинсон ненавидел подобные моменты. Всей душой.       - Спасибо, что провожаешь, – котёнок мимолётно коснулся его губ своими – легко, просто, привычно – и чуть шире улыбнулся. – До вечера.       - До вечера, – сорвалось глухо, без эмоций, с хрусткими нотами – хуже дурного эхо. В голове шумело. Удалось лишь смазано кивнуть, повторяя взглядом путь закрывающейся двери.       - Да расслабься ты уже со своей паранойей! – хохотнул прислонившийся к косяку кухни Малик, когда шаги на лестнице стихли, – Луи словно вынырнул в реальность, разжав стиснутые до судороги кулаки. Саднящее жжение в ладонях и ощущение тёплой влаги под когтями заставили поморщиться. – Лиам не трахнет Гарри в ближайшей подворотне, и в следующей за ней, и через одну. Он не трахнет его даже в одной из своих квартир.       - Потому что ты уже стал достойной заменой? – Томлинсон зло осклабился, разворачиваясь к собеседнику. Они поговорят, если Зейн так этого хочет. Неприятно поговорят.       - Серьёзно? Ревность совсем мозги вышибает, и ты уже не понимаешь, что несёшь? Думаешь, спи я с Лиамом, я стоял бы поодаль? О нет, я бы прощался с ним так долго и развязно... – карие глаза сверкали насмешкой и предвкушением. – Ты убежал бы от этого зрелища. И когда-нибудь так и будет.       - Слышал бы ты себя...       - Мне хотя бы хватает духу признаться в своих желаниях. Лиам привлекательный и, кстати, интересный парень, хотя о чём это я? Ты же не то что узнать его чуточку лучше, даже разговаривать с ним лишний раз не хочешь, до того крыша от ревности едет.       - Я не ревную Гарри, – уверенно отчеканил Луи, снова до боли сжав кулаки в ответ на издевательскую ухмылку.       - Правда? А что, по-твоему, ты делаешь? – Малик перегруппировался у косяка, подперев его спиной, и начал показательно иллюстрировать свои слова жестами:       - Ты, словно мамаша с синдромом гиперопеки, глаз с него не спускаешь. А ещё у тебя играют желваки, хрустят сжатые пальцы, дрожит нижнее веко и разве что зубы не скрипят, когда ты видишь рядом с ним Лиама. Я одного не могу понять: ты ревнуешь Гарри как парня или это какая-то новая извращённая форма? А то по тебе не скажешь, что ты в нём заинтересован.       - Я не сплю с парнями, – желваки вздулись. Определённо. Клыки в очередной раз царапали губы, нутро крутило от едва сдерживаемой злости. Он может поставить на место этого выпендрёжника? Ударить пару раз или схватить когтями за шкирку и вытрясти нахальство.       - Да уж, судя по всему, – насмешка перешла в неодобрительное хмыканье. – Зачем же голову малышу дуришь? Ведь Гарри надеется, что сможет заразить тебя своей влюблённостью, – это видно. Почему не скажешь ему: «Ничего не выйдет, я не такой»?       - С како...       - Боишься, его утешит плохой-нехороший Лиам? – перебив, выплюнул Малик, скрещивая руки на груди и отлипая от косяка. – Не стыдно обещать мальчишке "жили долго и счастливо" только потому, что это ему может дать недостойный, по твоему мнению, человек?       - Я ничего ему не обещал! – Луи едва сдерживался, делая ответный шаг навстречу. Кровь давила виски; Зейн лишь кривил губы.       - Ты думаешь? Гарри не вёл бы себя так с тобой при нас, если бы ты не давал ему поводов за закрытой дверью. Что это, а? Целуешь его, прижимаешь к себе, оглаживаешь плечи, спину или что похлеще? – чёртов наглец нисколько не боялся возможной стычки. – Он же как котёнок: тянется к тому, кто не отталкивает его, когда он ластится. А ты и не против. Только зачем оно тебе, раз не интересуешься парнями?       - Это не твоего ума дело, ты в курсе? – угрожающе прошелестел Томлинсон, готовый ударить.       - А ты в курсе, что ведёшь себя, как двуличная скотина? – Малик отступил на несколько шагов, коротко вскинул брови, заметив нечто новое в лице Луи, и чуть нахмурился. – Значит, в курсе? И что, винтики в голове не крутятся? Совсем? Да, Гарри знал, кого выбирать, ничего не скажешь.       Нежная кожа шеи под напряжёнными пальцами, трепещущее дыхание, мягкие податливые губы, по-прежнему немного неловкие, но всё более уверенные ласки... Луи нравилось. Очень. Тревога постепенно успокаивалась, чувство вины медленно остывало... обрастая новыми извечно-прочными шипами. А котёнок льнул ближе, плотнее; тёплые ладони скользили вниз по спине.       - Что-то не так? – лениво-встревоженный поверхностный шёпот едва достучался до разом оглушённого сознания. Из-под полуприкрытых век на Луи смотрели отчётливо-суженные, почти полностью кошачьи зрачки.