Убегая

Перемены ведь совершались исподволь. ©"Унесённые ветром", Маргарет Митчелл

Часть I Волк

      Этот город всегда был премерзким местом. По крайней мере, та его часть, где перебивался Луи. Перебивался некачественной едой, беглыми знакомствами, случайными заработками. Иногда приходилось – охотой. Охотиться в зверином обличии он не любил почти так же сильно, как свой въевшийся пылью в кожу район Лос-Анджелеса, но рассчитывать на иное не приходилось. Не в ближайшие несколько лет, да и, наверное, не в этой жизни. Время от времени он думал, что это, должно быть, неспроста, что где-то уровнем выше – у вселенной или раскрученного Бога – есть определённый план на его счёт. План, в который входит этот дермовый кусок его жизни. Как какая-то трубка или шестерёнка, определённо, на все сто десять процентов необходимая для хоть какой работы плана.       Иногда подобные мысли помогали. Например, когда желудок вторые сутки кряду сводило от голода, когда он оказывался избитым за очередной не выплаченный вовремя долг, когда приходилось удирать по балконным лестницам от идущего по этажу квартирного хозяина, собиравшего плату за комнаты. Или когда он вынужден был идти на окраину и, превратившись в койота, выискивать кроликов и мелких грызунов. И всё же нередко в такие моменты мысль обратиться раз и навсегда, уйти в степи, создать стаю и вдоволь насыщаться мясом вапити[1] казалась намного более здравой и логичной, чем попытки веры в наверняка не существующий небесный план. Луи давно бы так и поступил, если бы не любил пиво и соблазнительные формы девочек из бара неподалёку от его дома – вещи, которые не могло дать ничто, кроме одешевевшей человеческой цивилизации.       За небольшие не приносящие счастья радости вроде выпивки и ночного развлечения с красоткой в короткой юбке приходилось расплачиваться. Луи жалел не денег (впрочем, кто их не жалел?), а необходимости общаться с людьми. Это он ненавидел больше всего. Терпеть их любопытство, кривые ухмылки, мутно-пустые глаза было много дороже, чем прощание с последними долларами. Но ничего не достаётся просто так. Он выучил эту нехитрую истину с детства и регулярно напоминал её себе, расплачиваясь в баре или уходя от ответа на очередной бессмысленный вопрос смазливой девчонки. Спасало только умение растворяться без следа, когда его не должны были найти, – единственное, за что ему порой хотелось поблагодарить сбежавшего папашу-оборотня. Жаль, пропадать надолго не позволял растущий почти мгновенно ком проблем.       Возможно, будь Луи более открытым и приветливым, его жизнь стала бы проще, но скалиться на выпады окружающих и отплёвываться едкими остротами от шутливого клейма стервы (подарка знакомого бармена) было привычнее. Как и доведение до белого каления очередного начальника местного покроя, невозможность удержаться на работе, забраковывание начала отношений. Действительно простой неизменно оставалась одна вещь: перекинуться и со всех четырёх лап мчаться к границам города и за его пределы. Луи нравилось сбегать в звериную шкуру ради обострения чувств, возраставших возможностей и приходящего вместе с ними сумеречного ощущения свободы. Но он никогда не забывал тихо буднично проклинать необходимость спасаться в нечеловечьей коже. Частую необходимость. Как, например, этой ночью.       В желудке предательски урчало, тело с каждой секундой сильнее зудело от желания сорваться в животный бег и громкий озлобленный вой, а до последних городских построек оставалась ещё пара километров. Превращаться раньше было опасной глупостью: любой житель окраины привык к шарящим здесь койотам и многие были готовы доказать своё право на территорию резкими свистками или спреем против медведей. Нередко – оружием. Луи старался остерегаться неприятностей. По крайней мере, такого рода. К сожалению жителей Лос-Анджелеса, далеко не все койоты были столь же осторожны. Порой натыкаясь на "собрата", вгрызающегося в хребет курицы у мусорного бака или несущего своим щенкам мышь, Томлинсон невольно ловил себя на мысли, что его диагноз прост: он чересчур гордый и недостаточно отчаявшийся для лугового волка.[2] Ему почти всегда удавалось найти пищу за пределами города, в противном случае его ужином становились дикая усталость и тёплая вода. Этого странного порядка было достаточно.