Аддикция

Сехун жмется к двери десять минут, слушая, как по ту сторону мяукает чонинов кот, которого он разбудил шумом. Мяукает, просится к нему, скребет когтями по двери и очень сильно этим раздражает. Он жмурится, раздосадованно стонет и стоит так ещё минут пять, слушая шерстяное чмо, которому, если подумать, живется лучше всех, а затем раздраженно фыркает и с облегчением понимает, что собственный организм решил взять перерыв в попытке его прикончить. Ероша все еще влажные пряди, неприятно липнущие к вискам, он уныло ковыляет на улицу. Курит возле подъезда, притоптывая от холода на месте, окончательно превращается в ледышку, а потом ловит такси. В доме Чанёля не работает лифт. Сехун к этому не готов даже морально, не то что физически. Он скулит себе под нос и просто что за ебаная жизнь. Почему у него все не может быть нормально, почему он сам вечно творит какое-то дерьмо, а когда пытается его разгрести, то всегда выходит вот так. На девятом этаже у него практически отказывают лёгкие. В груди горит так, будто ему керосина туда плеснули, и он снова не в состоянии для того, чтобы нормально постучать. Он позорно скребется в дверь, как чонинов кот совсем недавно. По ту сторону слышна музыка и, кажется, смех. То, что его кто-то слышит, граничит с фантастикой. Дверь открывает Бекхён. — О, — говорит Бекхён. — Господи. — Заткнись, просто заткнись. — Чанёль, он не сдох! — не слушается и верещит Бекхён, а затем тащит его за рукав пальто. Сехун подаётся за ним скорее из-за того, что все ещё пьяный, чем из желания внезапно затусить с чанёлевым хахалем в прихожей. Он неуклюже переступает порог, за его спиной тут же щелкает дверной замок. Наверное, душ мало помог привести себя в порядок, потому что Бекхён таращится на него, не моргая, и будто бы жалеет. Это уже совсем ни в какие рамки не лезет. В прихожую заглядывает Чанёль и начинает вести себя, как будто дождался сына с войны. Он вцепляется в его плечи и крепко обнимает, Сехун шипит и пытается вырваться, а потом ему вдруг становится так стыдно. Это ведь Пак Чанёль, который очень хороший и заботливый друг, а Сехун, кажется, заставил его хорошенько поволноваться. Он давит волну отвращения к себе, настойчиво поднимающуюся в горле, но в ответ не обнимает, только бурчит тому в грудь: — Чонин здесь? Чанёль отпускает его и ухмыляется. Широко и задорно, очень по-своему. — Здесь. Сехуну очень хочется разрыдаться, потому что на тебе, судьба, можешь выкусить, отсосать, да что угодно сделать, потому что Чонин здесь. Бекхён открывает рот (что уже чревато последствиями), но осекается, потому что, видимо, хотел позвать Кима, но тот уже стоит в дверях гостиной, сложив руки на груди. Он смотрит на Сехуна тяжелым взглядом и, судя по виду, единственное, что тот хочет — прописать ему в лицо. У Сехуна трясутся поджилки, а в горле пустыня Сахара, но он все равно говорит: — Ты какого хрена не дома? — ну да, душевные разговоры, для которых он сюда приперся, именно так и начинаются. Чонин смотрит исподлобья, из-за падающего света глаза у него совсем чёрные, а ещё он такой красивый в этом бежевом свитере, что плакать хочется. Он хмурится и не отвечает, а потом вообще разворачивается, чтобы уйти. — Только попробуй свалить, я чуть не сдох, пока сюда поднимался, — протестует Сехун. — Жаль, что все-таки не сдох. Чонин уходит в комнату. Бекхён начинает гоготать. Сехун думает, что ненавидит его. Чанёль уводит его на кухню и долго отпаивает водой, несмотря на сопротивление. Даёт какие-то таблетки, Сехун не знает, что это, но ему, вроде как, легчает. Пак молчит, но улыбается так, будто бы говорит, что все понимает и не обижается. Сехуну очень неловко от этой улыбки и он опускает глаза. — Рад, что ты всё-таки созрел, — говорит Чанёль, прислоняясь поясницей к подоконнику. Он сжимает в ладонях кружку с дымящимся кофе и выглядит очень уютно, находясь в родных стенах. Сехун морщится и качает головой. — Не надо, у меня и без тебя жмет, что будь здоров. Чанёль хмыкает в ответ, а у Сехуна наступает та самая стадия отходняка, когда сам чувствуешь, как от тебя несёт перегаром. Он ведёт плечами и сгребает с кухонного стола горсть карамелек, закидывая одну в рот, а остальные запихивает в карман джинсов. К чаю, который Чанёль сделал для него, он не притрагивается. Он поднимает глаза на друга и вдруг понимает, что, ну, надо. Раз уж решил переступить через гордость Его Величества, то шаг нужно делать полноценный. — Прости меня. Чанёль хлопает глазами сначала растерянно, а затем удивленно. — Чего? — Серьезно, прости, что динамил две недели и не брал трубку, — давит из себя Сехун, поджимая губы. — Это ничего, — Чанёль снова улыбается. — Вы с Чонином материли друг друга по смс, так что я знал, что ты в порядке. — Это не ничего, это я мудила. Понятия не имею, как ты меня терпишь, но спасибо, — несет Сехуна. — Я такого друга не заслужил. Я вообще никакого не заслужил с таким отношением. Чанёля внезапные откровения вдруг очень трогают и он снова лезет обниматься. На этот раз Сехун даже предпринимает попытку ответить, но совершенно не знает, как себя вести, поэтому неловко хлопает по чужой спине. — Ты, конечно, дебил редкостный, но я не обижаюсь, — басит Чанёль ему в ухо, продолжая обнимать. — Но лучше Чонину это скажи, ему твои извинения нужнее. Сехун закатывает глаза и отстраняется. Чанёль замечает это и пихает его в плечо, и такая у них тру бро идиллия, что прямо закачаешься. Чанёль тащит его в гостиную. Чонин, завидев их, кривится так недовольно, будто перед ним выворотили мешок с мусором, и уходит на балкон. Бекхён восседает на кресле, как на троне, запихивая в рот пригоршню чипсов. Он мурлычет себе под нос песню из клипа, крутящегося на экране, а Сехун только сейчас замечает, что одет тот в пижаму. Он смотрит на него и старается выдавить из себя что-то типа умиления, потому что, ну, Чанёль же любит его. Потом Сехун вспоминает, что если судить по нему самому, Чанёль в людях разбирается как-то не очень, поэтому на попытку забивает. — Держи, — внезапно говорит Бекхён и что-то протягивает ему. Тот не сразу понимает, что Бён держит в руке банку клубничного пива, и… ладно, это немного мило. Чуть-чуть. Все равно нет. Пошел он к черту. — Не-не, я его только отпоил, — раздается за его спиной. — Ладно, — Бекхён легко жмет плечами и отворачивается обратно к экрану. — Я просто пытался его задобрить, раз уж он воскрес. Сехун фыркает и закатывает глаза, но тут же становится серьезным, когда Чанёль встаёт напротив и начинает разглаживать складки на его мятой футболке. Он вопросительно выгибает бровь и смотрит непонимающе, но друг все его мимические выкрутасы игнорирует и поправляет рукава, после чего кладёт руки на плечи. Сехуну неудобно и странно даже больше, чем когда он наблюдал за лобызающейся парочкой в клубе. Чанёль сегодня подозрительно тактильный и пока он раздумывает над тем, не слишком ли по-ублюдски будет просто скинуть его руки, тот кивает в сторону балкона и говорит: — Пиздуй. У Сехуна в голове транспарант с кучей грустных смайликов, потому что он воочию наблюдает бекхёново влияние на мальчика-цветочка. Он косит глаза в его сторону и щурится, Бён это замечает и широко улыбается, поднимая большие пальцы вверх. Вот же падла. Вот же падла. — Сехун, иди. Чанёль теперь смотрит серьезно. Сехун согласно кивает, а сам стоит на месте и не шевелится, потому что смелости у него вечно хватает только на то, чтобы припереться туда, где есть Чонин, а вот действовать? У-у, ну вы чего, у него, конечно, есть яйца, но их же не двадцать штук. Пак устало выдыхает и тащит его за предплечье, буквально запихивает на балкон и, конечно же, запирает дверь снаружи. Сехун знает, что это правильно и так нужно, но почему-то все равно чувствует себя так, будто его предали. Чонин стоит к нему спиной, опираясь локтями на подоконник, и пытается делать вид, будто находится здесь один. На улице уже темно, фонари не работают, и единственный источник света — горящая в гостиной лампа. Цвет искажается из-за тюли и свет ложится на плечи Чонина мягкими полосами. Лопатки под вязаной тканью свитера выглядят внезапно острыми — Чонин немного похудел. Сехун хмурится и надеется, что не имеет к этому никакого отношения, что тот просто прикололся и решил скинуть пару кило. Он надсадно выдыхает и подходит ближе. Ему неловко и очень стыдно, а ещё хочется, чтобы все разрулилось по щелчку пальцев, но пора бы уже пойти в задницу с этими своими желаниями и делать хоть что-то. — Крутой у Чанёля балкон, — говорит он, опираясь локтями рядом с Кимом. Чанёль, конечно, предатель, но балкон — охуенный. Чонин рядом ощутимо дергается. — Серьезно? — он поднимает глаза. Поднимает и смотрит так уничтожающе, что любого нормального человека непременно бы передернуло, но Сехун же совсем отбитый. — Ага, мне тут нравится, — и он знает, что тот говорит не о балконе, но упрямо пялится в ответ. — Ты мог сказать, что угодно, но из всей возможной херни выдал именно эту, не могу поверить, — раздается в ответ. Чонин отшатывается, весь подбирается и ощетинивается, как кот. Вблизи Сехун видит, что не его одного за эти две недели потрепало. — Я пришел, чтобы поговорить, — говорит он. — Ну так говори. — Да как-то не получается, у меня с объяснениями вообще очень туго, — отвечает Сехун, а затем находчиво предлагает: — Давай просто поцелуемся и порыдаем в обнимку, в фильмах это обычно работает. Он не сразу понимает, почему Чонин вдруг стоит так близко, а когда эту близость осознает, даже успевает обрадоваться на несколько секунд, потому что идиот совсем. Чонин смотрит на него недолго, дышит часто и буквально начинает трястись от злости, потому что нервы у него не железные, а он сам нихрена не Тони Старк. Сехун непонимающе смотрит в глаза напротив, а затем его нос пронзает болью, а он сам истерично орет: — Твою мать! Удар приходится аккурат в переносицу. Голова мгновенно начинает пульсировать, будто кто-то очень упрямый пытается расковырять его мозги молотком, а нос немеет. Кровь капает на пол, он зажимает лицо руками, после чего орет ещё сильнее, уже от злости, заляпывая ладони красными кляксами. Чонин смотрит на него, широко раскрыв глаза, делает шаг назад и по нему вообще невозможно понять, потрясён ли он реакцией или хочет ударить ещё раз. Ну просто человек-загадка. — Блять, как же больно, — скулит О, голос звучит гнусаво. Кровь стекает по губам и подбородку даже сквозь пальцы, потому что её много. Чонин разворачивается на пятках, остервенело дергает за ручку, а затем начинает долбить в дверь. Чанёль, видимо, такой исход предусмотрел, потому что через тюль видно, что гостиная пустая. Ну какой же ты замечательный, блять, Чанёль. Сехун стонет и страдает над своим носом, размазывая кровь по щекам, давится ей, чувствуя, как неприятно она стекает по горлу, а затем смотрит в спину Чонина, который все это время не переставал ломиться в дверь. Если честно, извиняться перед ним совсем расхотелось, и он уже открывает рот, чтобы сказать тому пару ласковых, но замолкает на полуслове, потому что над ним раздвигаются облака, и тот, который определённо святой, ниспосылает на него озарение. Пялясь в спину Чонина, он понимает, что тот может сейчас взять и просто уйти, если Чанёль сжалится, и тогда он просрет не только очередной шанс поговорить, но и, возможно, даже саму перспективу хотя бы иметь Чонина под боком. Он смотрит на него, хлопая глазами, представляет себя без Чонина, что вот совсем, раз — и без него. Без Чонина, который был много лет рядом, сначала в качестве друга, а потом кого-то непонятного, но от этого не менее важного. Смотрит и качает головой в такт своим мыслям. Ну, нет. Нихрена. Не надо ему так. На свитере Кима остается уродливо растянутый след — так сильно Сехун тянет его на себя. Чонин на секунду даже теряется, а затем, когда понимает, что его прижимают к чужому телу, начинает вырываться. Пытается пихнуть его везде и сразу, ткнуть как можно больнее и сильнее, а затем зло шипит куда-то в шею: — Отпусти меня, блять. — Нихрена. Нет, — повторяет Сехун свои недавние мысли, сжимая плечи Чонина до хруста. Тот в ответ болезненно стонет. — Ну какого черта тебе нужно? Я уже не могу, отцепись, господи, Сехун, просто отпусти меня. И пойми вот его: имеет ли он в виду, чтобы тот отцепился от него именно сейчас, или отпустил его совсем? Сехун, в любом случае, не собирается делать ни того, ни другого. Потому что Ким теплый даже через свитер, от него пахнет кондиционером для белья и этим его крутым парфюмом. Потерять его именно сейчас кажется огромной ошибкой, поэтому Сехун жмется к нему только сильнее и хлюпает окровавленным носом. — Прости, — второй раз за последние тридцать минут давит он из себя, и от этого почему-то враз становится легко. Он все делает правильно. — Нет, — отрезает Чонин. — Прости. — Нет. С меня хватит. — Прости, пожалуйста. Я не хотел, чтобы все так вышло, — упрямо бурчит он, прижимаясь лицом к чониновому плечу. Ткань под его носом размазано окрашивается в темно-бурый цвет. Сехун немного отстраняется, пытаясь заглянуть Киму в лицо, но тот недовольно морщится и смотрит куда угодно, только не на него. У Чонина, кажется, сейчас вообще его не железные нервы сдадут, а Сехун так отчаянно пытается не проебаться. Поэтому он жмурится, снова давится кровью, чувствуя, как та снова течет по горлу, и прыгает в это все с головой: — Я так пиздецки нелепо влюблён в тебя, Чонин, — говорит он ему куда-то в челюсть. — Но меня это очень пугает. Чонин замирает на месте, подыхает, кажется, где-то там, внутри. Смотрит недоверчиво, переваривает, а затем его отпускает, и он начинает колотить руками чужую спину. — Ну ты и сука, — шипит он. — Да, — соглашается Сехун. — Какой же дебил. — Да. — Твою мать. — Извини. Пожалуйста, Чонин. — Сехун спины уже не чувствует, но не отпускает. — Тупой идиот, — Чонин яростно дышит ему в ухо, разжимает кулаки и ладонями начинает гладить место, которое секунду назад хотел превратить в месиво. — Ненавижу тебя за то, как ты поступаешь со мной. — Я знаю, — соглашается и понимает. — Господи боже. — Ну все, успокойся. — Успокоишься тут, — шипит он, а затем поджимает губы. — Это нормально, Сехун, — говорит он и наконец-то заглядывает в чужие глаза. Смотрит он очень пронзительно. — Не надо бояться. Любить кого-то — нормально. Любить меня — нормально. Сехун кивает растерянно. Он весь сейчас оголенный, раскрывшийся и уязвимый, и он не верит, но пытается. Чонин же когда-то друг, он столько дерьма от него натерпелся. Он не обидит его, не сделает больно. Чонину можно доверять. И Сехун честно пытается это сделать, дышать начинает рвано и тычется окровавленными губами в чужие. Боится, что его оттолкнут, но вместо этого его тянут ближе. Чонин сжимает ладонями его лицо, слизывает кровь с чужих губ, не брезгует и целует глубже. Поцелуй выходит соленым, с металлическим привкусом, но это никого не волнует. — Если ты еще раз начнешь меня избегать, клянусь, я убью тебя, — отстранившись, говорит Чонин, и вытирает сехуновский нос рукавом своего свитера. Ему вроде и не жаль совсем, что он ему по морде дал. Тому полезно. Сехун дергается от боли и шипит. — Я говорю серьёзно. Больше не смей меня отвергать. Сехун открывает рот, чтобы ответить, но его прерывает голос Чанёля, приглушенно раздающийся из гостиной: — Бекхён, прекрати, спугнешь же! Прямо за дверью с энтузиазмом скачет Бён, придерживая тюль, делает селфи на фоне прижавшихся друг к другу Чонина и Сехуна. Сехун думает, что если тут кого и убьют, то это он — Бекхёна. * Он возвращается домой утром. В глаза будто песка насыпали, и без того болящий нос постепенно закладывает, горло саднит, и в целом Сехун начинает чувствовать себя неприятно уставшим и заболевшим. Мобильник впивается в лопатку, когда он обессиленно валится на диван, отвлеченно думая, что в квартире надо бы прибраться, а вискарик припрятать до лучших времен. На экране несколько сообщений от Чонина, которые тот, судя по времени, отправил совсем недавно. «Я тут подумал» «Пока у нас все устаканилось и тебе в голову снова не дало» «Думаю, нам нужно попробовать, эм, пожить вместе?» «Ну, знаешь, чтобы я мог отследить момент, когда ты снова соберешься все испоганить» «Это не предложение. Просто ставлю перед фактом» «Собирай манатки, заеду за тобой вечером». Сехун сначала пытается возмутиться, не слишком ли быстро развиваются события. Затем пробует сохранить бесстрастное лицо, быть мужиком и не плыть лужей, потому что он любит клубничное пиво и красит волосы в пидорский розовый цвет, и хоть где-то он этим самым мужиком уже должен побыть. Но к черту все это. Серьезно. Сехун улыбается.