Свет свечей и лай собак меняют время

Быть может, это и есть любовь— возможность вблизи с другим человеком раскрыть тайны совсем простых, но в то же время бесконечно сложных вещей, — тишины, утреннего тумана над рекой, света луны. Луис Ривера

Гарри осторожно отодвинул одеяло и спустил ноги с кровати. Спит. Бледное осунувшееся лицо с порослью короткой щетины, впалые щеки, глубоко прорисованные темные круги под глазами. Он на цыпочках спустился на первый этаж, включил чайник и насыпал в чашку кофе и чуть сахара. Налил воды, и осторожно, не сводя взгляда с колышущейся жидкости, понес чашку наверх. Так и не открыл глаз. Лежит, прижавшись щекой к подушке, зарывшись в нее всей правой половиной лица. Как сильна была та боль, что пришлось вынести? Как часто это повторялось? Что ему приходилось терпеть? Это — цена места по правую руку от Лорда? И только физическая, видимая ее сторона. Что творилось у него в душе, какие кошмары сбивали его дыхание ночью, оставалось только предполагать. Гарри протянул руку и мягко коснулся темных прядей. Ты никогда не говоришь мне всего, ты хранишь все в себе, принимая решения за нас обоих. Медленно открылись глаза, два черных бездонных тоннеля враз затянули мальчишку в лабиринт. Гарри чуть заметно улыбнулся краем губ, опуская на одеяло перед ним дымящуюся чашку. Снейп скосил глаза на чашку рядом с собой, чуть заметно повел длинным носом. — Две ложки кофе. Немножко сахара, меньше ложки. Слабый. Гарри изумленно поднял брови. — Откуда ты знаешь? — Поттер, я кофеман со стажем большим, чем то время, что ты живешь на свете, — он поднялся на локте и, приняв чашку из рук мальчишки, сунул в нее нос. Отпил глоток и взглянул на освещенное улыбкой лицо. — Спасибо. Гарри довольно кивнул. — Тут есть река, не так далеко. Давай сходим туда сегодня? Я бы очень хотел искупаться. Снейп смотрел на него долгим вдумчивым взглядом. — Ты нормально чувствуешь себя? — спохватился мальчишка. Снейп медленно кивнул. — Я бы советовал тебе сделать побольше бутербродов. До реки около часа ходьбы. Мы успеем проголодаться. Мальчишка взвился с радостным смехом и полетел вниз по ступенькам. Река поблескивала гладкой поверхностью, покрытой мелкой рябью, в свете яркого полуденного солнца. Снейп сидит под деревом, наотрез отказываясь спускаться к реке. Захватил с собой свою затрепанную книженцию, уткнулся в нее носом. Я наслаждаюсь солнцем, водой, воздухом, прохладой тенистых островков под деревьями. Моя одежда лежит кучкой на берегу. Он изредка поднимает лицо от книги, смотрит на меня долгим взглядом, чуть заметно улыбается в ответ на мое счастливое плескание. Я думаю о своем, сидя на затертом выступе коряги над самой водой, погрузив ноги в мутную, пахнущую тиной воду. Я вспоминаю. Я живу. Я уже давно не был свободен. Не телесно — душой. Я давно не ощущал себя счастливым под этим замершим в одном месте палящим солнцем. Встаю, поднимаюсь по покрытой песком от моих хождений туда — сюда тропинке к полянке под деревом. Сколько всего передумано, сколько воспоминаний, ощущений и обрывков чувств пронеслось в моей голове за это время! Несколько часов изменили мир до неузнаваемости. Он не знает. Надо рассказать ему. Рассказать как-то так, понятно, не сбиться, объяснить все это… Он сидит, уткнувшись в свою книжку. На меня не смотрит. Я подхожу, опускаюсь рядом с ним на колени, тяну к себе полотенце. Он поднимает голову, я встречаюсь с ним взглядом…и вижу, что все это он уже понял… Гарри наспех вытерся полотенцем, присел рядом с мужчиной на одеяле, заглянул под обложку книги, пытаясь прочесть название, заглянул внутрь, на страницы с непонятными рисунками, вновь покрутился на одеяле и… положил голову на скрещенные в щиколотках вытянутые длинные ноги Снейпа. Книга плавно отъехала в сторону, появился тяжелый внимательный взгляд. Ни жеста, ни слова. Гарри закрыл глаза и замер. Секунда, две, три. Если не согнали в первую… Книга так же плавно вернулась назад. Фух… Лежать так, не двигаясь, не мешая. Хоть вечность. Спокойно как. Неужто, именно этого не хватало? Гарри устало прикрыл глаза. Вернуться домой. В то место, где ты привык за все это долгое время засыпать. Встать под душ. Умыться привычным знакомым мылом, вымыть волосы. Натянуть на влажное тело футболку, боксеры, и бродить по дому в таком полураздетом виде, высыхая, и с аппетитом откусывая зажатый в руке кусок хлеба с маслом. Гарри вышел во двор и изо всех сил потянул воздух носом. Это все же уже осень. Несмотря на еще яркое и зачастую палящее солнце. Осень все же пришла, незаметно и неотвратимо. Где он? В наслаждении воздухом, доносящим сладковатый запах костров, потерял его в доме. Сунул голову в проем входной двери. В душе. Хотя и не купался в мутной воде реки, не отказал себе в удовольствии стать под теплые струи. Гарри затолкал в рот последний кусочек хлеба, и вернулся на кухню за чаем. Дверь ванной приоткрыта на крохотную щель, почти незаметную глазу. Он знает — щеколда слетела с проржавевших гвоздей, и закрыть дверь плотно невозможно. Перепад освещения — контраст яркого света в ванной с полутемной кухней — выдает крошечную щелку между дверью и стеной. Гарри включил чайник, присел на табуретку у стола. Мерлин! Щель как раз напротив. Покосился на чайник, на выходящее во двор окно, снова на чайник, снова на щель. Какое-то странное чувство сжало внутренности. Последние сутки они провели в такой близости друг от друга, что мальчишка, не стесняясь, позволял себе прикасаться к нему, раздеваться в его присутствии, принимать его, как равного. Он осторожно скосил глаза на ярко освещенную щель, вслушиваясь в плеск воды. Заметные движения тела под душем вызвали какой-то странный озноб. Гарри положил ложку на стол и прокрался к двери. Несколько секунд. Он. Обнаженный, под душем. Стирает с себя пыль дальней дороги, наслаждается теплыми потоками. Гарри приник к щели пытливым взором. Еще несколько секунд. Тело ныло. Казалось, выкручивает все мышцы и суставы. Напряжение внизу живота становилось нестерпимее с каждой минутой. Гарри поймал себя на том, что дышит шумно, ртом, и с трудом облизнул губы. Кто бы сказал ему в свое время, что подобное зрелище вызовет столько противоречивых ощущений — смеялся бы до слез. Сейчас не смешно. Сейчас зуд и пульсация в паху мешают, как ничто. Заглушал в себе все эти позывы, прятал любые мысли и желания. Но в итоге, где ты сейчас стоишь? На что ты смотришь сейчас? Точнее — на кого? Стыдно, противно и грязно. Человек относится к тебе, как к несправедливо обиженному герою, человек выхаживает твою истерзанную плоть на протяжении месяцев, а ты… Ты стоишь и не можешь оторвать глаз от далекого от совершенства тела, которое предстало твоим глазам случайно. Что это значит, Поттер? Тебя интересуют мужчины? Как прикажешь это понимать? Это внимание, это наблюдение болезненно, оно нездоровое, его даже не остановить усилием воли или доводами разума. На уровне физических ощущений, ты не можешь остановиться. Худое, нездорово худое и жилистое тело, атласная гладкость плоского живота меж двух выступающих бедерных костей, поросль темных волос у самого паха, проступающие невесомо-прозрачно— голубые венки у края этой поразительной гладкости, теряющиеся там, куда смотреть просто нет сил. Видел уже эти на удивление выпуклые грудные мышцы — сказал бы, не зная, что грудь впалая, как у цыпленка, но нет. Не мощный ведь абсолютно. Но какой-то жилистый, мышцы просматриваются. Пособие по анатомии. Удивительно нежные, беззащитные соски на асбестово— белой коже, процарапанные впадины междуреберья. Руки в оплетке тугих рельефных мышц, не выпуклых, как у него самого, а именно проступающих рельефно, будто четко очерченные надетые сверху на тонкую поверхность рук и ног сплетенья сухожилий. Повернулся. Мерлин. Что красивого в узких бедрах, поджарой тощей заднице, расцарапанной спине? Длинные, будто гончей собаки, худые ноги с широкими ступнями. Напрягаются икроножные мышцы, впадины спины над самыми ягодицами — как лепестки цветка, вдавлены внутрь бесцеремонной рукой скульптора. Мокрые волосы на плечах, на спине. Липнут к коже, перепутываются прядями. Закинул руки назад, собрал их, поднял вверх. Почему зрелище того, как человек касается своей кожи медленными ласкающими движениями производит эффект прикосновения к некоему таинству? Мерлин всемогущий. Зачем? Нет губки в руке, только узкая длинная ладонь с длинными пальцами. Проводит по груди. Нет сил смотреть, как легонько вздрагивает от резкого движения сосок, как ладонь скользит по плоской поверхности живота с теми синеватыми венками… Опустил руку вниз. Нет, он не будет этого делать. Однозначно не будет. Ох… Зачем? Зачем таким плавным ласкающим движением брать его в ладонь, провернуть согнутые пальцы вокруг, потянуть в сжатой ладони вперед… Гарри вздрогнул, напрягся, тихонько отошел от двери. Мечущийся взгляд остановился на брошенной на столе чашке, на выпускавшем пар из узкого носика чайнике, раскрыл входную дверь и стрелой вылетел на улицу. Мелкий дождик бросал отрывистые капли на пригибающиеся под секундной ношей багряные листья. Мальчишка поднял вверх лицо, жадно ловя губами капли, воздух со сладким запахом сгоревших листьев. Так нельзя. Нельзя. Нельзя. Упокойся, дыши. Ты не имеешь права так предать его. Нельзя. Не рань его такой низостью своих плотских низменных ощущений. Успокойся, Поттер.