Свет свечей и лай собак меняют время

Гарри с трудом разлепил веки. Полутемно. Огарок свечи слабо освещает комнату. Тихо. Только шорох капель дождя в стекло. Легкий шепот ветра за едва приоткрытым окном. Бросил взгляд на трепещущую занавеску, морщась от боли где-то в глубине головы. Малейшее движение глаз вызывало тянущую ноющую боль до самого затылка. Шевелиться не хотелось. Тело будто жило отдельно, ощущаясь только болевыми спазмами. Поднял глаза к потолку. Профиль. Надо не давать себе смотреть на него. Просто не давать смотреть. Но взгляд, конечно, тут же остановился на нем. Отблеск свечи, игра света. Профиль. Четкий силуэт лица, нос, губы. Какая игра воображения вызовет это — трещинки на потолке так четко, так понятно обрисовывают знакомые, родные линии. Смотрел долго, не мигая, пока слезы не защекотали влажными дорожками виски. Где-то далеко залаяла собака. Лай собак и огонь свечей… Так он говорил? "Пламя свечей и лай собак, Гарри, меняют время". Время меняется. Меняется вновь. Независимо не от чего, неподвластно ничему. Его нет, а время меняется вновь. Гарри встрепенулся и понял, что последние несколько минут его внутренний взгляд был совсем не здесь — словно оторванная от тела душа парила над тем самым домом, где лежало сейчас его тело — он видел залитую лунным светом площадку вокруг здания, словно с высоты птичьего полета взирал на дом, оглядывая спокойным ровным взглядом тонущие во тьме окрестности, слыша отдаленный лай, шелест листьев и непрекращающийся шорох воды. Пахло дождем, вокруг все пропахло им. В дождь запахи стократно усиливаются. Он потянул носом. Запах полыни, запах мокрой земли и свежести. Успел только поблагодарить мироздание за то, что ветер не принес ему запаха трав, как внезапный порыв ветра, с силой распахнувший окно, взорвал трепетом крыльев вспорхнувшей птицы штору, и кинул ему в лицо тот самый запах. Оглушил его, сбил дыхание, и он, едва ловя воздух, закашлялся. Расширенными от ужаса глазами уставился на окно. Внезапный резкий порыв, вскочил, подлетел к раме, рванул в сторону штору, широко раскинув руки, жадно вдохнул ночной воздух. — Да! Да! Да! Деревья, тьма, дождь. Он там, он стоит под деревом, тяжело опираясь рукой на ствол. Он там, он под дождем, он зовет, он говорит со мной! — Северус!!! Нет, это просто тень… Но он позвал! Он звал! Я слышал его! — Северус!!! Я здесь! Я здесь! Рванул по коридору, не видя ничего перед собой, уворачиваясь от чьих-то рук, пытавшихся его удержать, кричал и рвался вперед. Вылетел на улицу и остановился, подняв лицо к небу, раскинув руки в стороны. Потоки холодной воды стекали по щекам, капали с ресниц. — Северус! Где ты? Я ждал тебя! Я искал тебя! Я слышал тебя! Ты позвал меня — я здесь! Не уходи! Только не уходи, умоляю… Ответь. Ведь ты же можешь. Ты все можешь. Ты всегда мог больше, чем я. Возвращаться назад без тебя. Жить без тебя. Один. Я больше никогда не буду частью. Я теперь всегда буду один. До самого конца. Всегда, везде, сколько бы ни было людей вокруг меня. Жизнь, моя жизнь, жизнь всех, кто может еще дышать, продолжается. На мгновение замершие в дверях Рон и Гермиона в немом изумлении и молчании смотрели на скорчившуюся под проливным дождем фигурку на коленях. Они едва смогли поднять его, вернуть назад в комнату. Гарри дал переодеть себя, уложить в постель. Последнее, что он помнил, был приятный вкус трав во рту, когда Гермиона поднесла к его пересохшим губам бутылочку. Он вернулся! Время поменялось вновь, и он вернулся в ту точку, из которой ушел так много времени назад. Он вернулся к тому моменту, где остановилось его собственное, их собственное время. Он вернулся к началу. Он пришел к истоку, он повернул время. — Гарри, что между тобой и Джинни? Он даже не задумался ни на миг. — Она легла спать со мной. Просто лежала рядом. Обняла. А потом убежала в слезах. — Почему? — Я назвал ее во сне другим именем. — Каким? — Догадайся. — Гарри, так нельзя. Она давно любит тебя. — Но я не люблю. Понимаешь? Я не люблю. — Ты помешался на своем Снейпе. — Если бы он был моим. — Он — мужчина, Гарри. Тебя это не смущает? — Нет. Я люблю его. — Ты бредишь. — Я никогда не был так здрав рассудком. — Ты ненавидел его. Еще не так давно. — Я был глуп. И слеп. — Ты полюбил человека, проведя с ним пятнадцать дней? — Я понял это, проведя с ним пятнадцать дней. — Но его нет в живых. Смирись, Гарри. — Никогда. — Ты можешь быть счастлив. Джинни хочет быть с тобой. Ты можешь иметь семью, детей. Что дал бы тебе мужчина на двадцать лет тебя старше? — Он подарил мне меня самого. Я не знал, кто я. — Ты не можешь быть уверен в своих чувствах. Он никогда не принял бы тебя. — Мне все равно. — Ты согласен на неразделенную любовь? — Я согласен на любовь. Она бывает разной. — Но ты ведь не будешь с ним. — Буду. — Будешь с умершим человеком? Ты планируешь умереть, Гарри? — Нет, я сейчас, как никогда, жить должен. Во мне сейчас не только моя память. Я живу за нас обоих. Если не будет меня, не только жизнь Гарри сотрется, сотрется жизнь Северуса. Я за нас обоих помню. Я должен жить, чтобы нести все это в себе. Нашу общую память. Она во мне, и то, что было не сказано. Все это сейчас во мне. Я обязан выжить, чтобы сберечь это. Если не я, то кто? Больше никто не обладает этим сокровищем, оно только во мне, — он развернулся и с задумчивым видом, словно ему одному были доступны некие таинства, пошел прочь.