Титаны на снегу или разведчики во льдах

Тяжелая густая темнота сдавливала, словно тиски, забивалась в глаза, обволакивая их, словно пленкой, не давала сделать и маленького вдоха. Не давала дышать. Ривай не имел ни малейшего понятия, как он оказался в этой темноте. Он даже, кажется, не понимал, кто он вообще такой, как его зовут и как он докатился до такой жизни. До какой – такой? Леви не знал. Но до чего-то он однозначно докатился. Помимо темноты, в окружающем пространстве плавал страх. Скользкий и холодный, как слизень. Он подобно врагу притаился за спиной и все приближался, приближался, приближался... Но сколько Леви ни пытался обернуться, ничего не выходило. Бесполезная попытка следовала за бесполезной попыткой, а подбирающаяся сзади смертельная опасность приближалась. Автоматически Ривай лапнул себя по ребрам. Кажется, там должно было быть что-то для обороны. Что-то, к чему можно прикрепить еще что-то, что должно быть на бедрах и... но ничего нигде не было. Даже за поясом, где Ривай обычно носил средство экстренной обороны. Хотя он опять же не помнил, какое. Он ничего не помнил. Вообще. Совсем. А опасность за спиной была уже совсем близко... Единственное движение, которое ему удалось – посмотреть вверх. Оказалось, темнота была не везде. Сверху был яркий свет, режущий глаза, но позволяющей разглядеть человека, держащего его за руку и не позволяющего упасть в эту темноту. Лицо этого человека было бы приятно, если бы не исказившее его выражение бесконечной ненависти. Этот человек был знаком Леви... и сам человек, и его форма, и даже нашивка с зеленым единорогом. Кажется, к нему не стоило приближаться. Кажется, это и была опасность, подкрадывающаяся к нему со спины. Первой мыслью было отпустить милостиво удерживающую руку, упасть туда, вниз, в бесконечность. Но там был страх. Там была боль. Там было бесконечное падение и холод. Пронизывающий до костей холод. А еще там не было ни света, ни воздуха. Там не было ничего, а потому невозможно было отпустить эту руку. Из двух зол приходилось выбирать меньшее, и, глядя в недра темной холодной бездны, Леви решил, что не станет туда падать. Лучше он позволит этому человеку держать себя, а дальше будь, что будет. Но он уже падал. И яркий, сияющий свет стремительно удалялся, а тьма с готовностью принимала его в свои объятия, укутывала ледяными волнами, душила в глотке еще даже не родившийся крик. Не за что было ухватиться, не за что уцепиться, чтобы вырваться из этого кошмара. Нечем было дышать, и увидеть хоть что-нибудь было невозможно. Даже ветер не бил в спину, как обычно бывает при падении. Но Леви точно знал: он падает. Он это знал. Точно знал. Хотя бы потому, что секундой позже он жестко приземлился спиной на землю. Позвоночник словно прошило электрическим разрядом, но, по крайней мере, ушла темнота. Она осталась там, наверху, среди черного, как сажа, неба. А здесь была трава. Высокая зеленая трава. И день. Но почему-то с черным, темным небом и без солнца. В миллиметре от него на землю грохнулась дымящаяся туша титана. - Живой? Подняв глаза, Леви увидел смутно знакомую молодую женщину, полой плаща протиравшую забрызганные кровью очки. Она сидела на спине ярко-желтой лошади с фиолетовой гривой, нервно рывшей копытом землю и теребила подол несколько неуместного за стенами вечернего платья. - Так ты живой? - нетерпеливо спросила она, водрузив себе на нос более или менее чистые очки. Не успел Леви и рта раскрыть, как желтая лошадь вдруг наклонилась к нему, фыркнула и, разинув рот на потрясающую ширину, одним махом проглотила его. - Теперь уже точно не живой, - донеслось ему вслед. Несмотря на то, что происходящее было несколько странно, мысль об этом даже не пришла Риваю в голову. События развивались не то, чтобы очень стремительно, но он постоянно оказывался на шаг позади, и потому дела до чудаковатости происходящего просто не было. А теперь мир вокруг начал как-то странно кружиться, все быстрее и быстрее. Круговорот мельтешения то приближался, то отдалялся, и среди всего прочего, размытого по спирали и непонятно-разноцветного, мелькали танцующие титаны, девушка на желтой лошади, полиция, грозившая арестом и со свежевыловленными русалками в руках, Эрен, жующий консервы вместе с жестяной банкой и беспрестанно повторяющий свое вечное «капрал Ривай, капрал Ривай, капрал Ривай». Этот голос... Эрена. Эрен. Этот мальчишка. Память начала вяло ворочаться, выуживая из собственных глубин все, что там было. Этот голос и это обращение – «капрал Ривай»... Оно каждый вечер назойливо звучало в ушах Леви из-за того, что за день Эрен обращался к нему по сто, а порой и по двести раз. Это выбешивало. Но сейчас стало спасительной ниточкой к воспоминаниям, к пониманию происходящего. Окружающее пространство все еще вращалось вокруг Леви с бешеной скоростью. Или он вращался в нем. Не суть. Важно было то, что остановить эту карусель он не мог никак, глаза не могли найти неподвижную точку, и мозг, казалось, скоро сам закрутится в голове вместе с окружающим пространством. Такое положение вещей адски мешало сосредоточиться, вызывало непреодолимую тошноту, буквально выворачивало желудок наизнанку. Но Леви, привыкший не сдаваться, привыкший бороться с жизнью и продирать себе путь зубами, когтями, руками, ногами и всем, чем угодно, упорно хватался за эту ниточку. Эрен. Солдат. Вечно крутился рядом. Он и сейчас рядом. Где-то рядом. Он был рядом, когда Ривай провалился в этот бред. Он сидел, смотрел цепким, настороженным взглядом. Он кутался в два плаща, он пытался согреться, он мерз... Конечно! Они ведь замерзали в том домишке, в пустой деревеньке, до которой так долго шли по бесконечному снежному полю. Бешеная карусель, мгновение назад достигшая своего апогея, резко остановилась, от чего Леви едва не вытошнило прямо пустым желудком и остальными внутренностями. Но зато семь печатей и замков спали с памяти так же резко, давя действительностью происходящего. Они же до сих пор сидят там, и если Леви уже все равно, то Эрен-то все еще мерзнет, все еще ждет помощи. Он все еще живой. И, наверняка, он ждет помощи не только в лице возвращающихся разведчиков, но и от самого Ривая. Ведь Эрен – неоперившийся юнец, он наверняка понятия не имеет, как себя теперь вести и что делать. Надо было, прежде чем терять сознание, сказать ему, что надо только ждать и не больше. Все зависит от решения Ирвина, от того, насколько быстро и оперативно будут действовать скауты. Ни Эрен, ни Леви сделать ничего не могут. Надо было объяснить ему. И еще сказать, чтобы сидел в доме, не выходил на улицу. Ведь не дай Бог решит взять пример с него, с Ривая, и попрется высматривать титанов или разведчиков. Это было ошибкой, глупой и нелепой, порывом безрассудства, с которым Леви не смог совладать. Не смог терпеть неизвестность. И теперь не мог удержать от ошибки Эрена. Топот множества лошадиных копыт за спиной раздался неожиданно. Оглянувшись, Леви увидел ночную летнюю равнину, по которой стремительно неслось небольшое конное войско. Люди были облачены в старинные доспехи, которые когда-то показывала ему Ханджи на картинках, а их оружие было предназначено явно не для убийств титанов. Небольшое и юркое, оно было предназначено для других людей. Для убийства собратьев. Над войском тут и там торчали непривычные взгляду знамена, высокие, вытянутые сверху вниз, изображающие желтый круг на синем фоне. Кажется, это было солнце в ясном небе, высоко в зените. Но солнце сияло только на знаменах. На деле была ночь и несколько воинов держали ярко пылающие факелы, управляя лошадьми одной рукой. Впереди войска на вороном коне скакал странный человек, молодой еще парень, с шестью катанами на поясе и полумесяцем на шлеме. Самурай. Странность его заключалась не столько в излишестве клинков, сколько в манере скакать – скрестив руки на груди и совершенно не трогая лошадь. Впрочем, лошадь тоже в стороне не осталась: вместо поводьев к ее морде был прикручен мотоциклетный руль, а по бокам, подле стремян, болтались глушители. Зачем коню такое обмундирование, для Леви было полной загадкой, однако важно было сейчас не это. Важно было то, что мимо него скакали люди, способные вытащить из передряги если не их обоих, то хотя бы Эрена. Причем, что немаловажно, у этих людей было лето, а значит, у них было тепло. Вот он, шанс спастись. Нужно только докричаться до них, объяснить, что если Эрену не помогут они, то мальчишка замерзнет насмерть. Они должны были помочь, они обязательно помогут и, возможно, самому Леви тоже, только сказать... объяснить... попросить помощь... Несмотря на то, что мысли в голове обрели ясность, обратить их в речь не удавалось. Стоило открыть рот, как слова разбегались, не хотели произноситься, предложения не формулировались, голос не слушался. Одно только имя удавалось схватить за хвост, и Леви упорно твердил его, надеясь, что проносящиеся мимо него люди поймут и спасут мальчишку. - Эрен... Эрен... Эрен... Одно только имя раз за разом срывалось с его губ, забирая с собой все больше и больше сил. Но на себя было уже плевать, а Эрену еще помочь можно было, и потому Леви должен был сделать все, что только мог. Хотя бы потому, что когда-то взял на себя ответственность за этого мальчишку и сейчас нес ее в полной мере. Конечно, поначалу подразумевалось, что Ривай станет страховкой, подушкой безопасности, которая спасет жизни окружающим, если титан Эрена выйдет из-под контроля. Но чем дольше Эрен служил в разведке под начальством Леви, тем больше Ривай понимал, что несет за него ответственность и как за титана, и как за солдата, и просто как за юнца. Ответственность за действия Эрена и за его жизнь, а потому бороться за него Леви будет и при жизни и после нее. Потому, что поручился. Потому, что это его солдат. Солдат – надежда человечества. Всего человечества! И за жизнь этой надежды Леви будет бороться больше, чем за свою собственную. - Эрен... *** Холодно. Снова холодно. А еще больно. Боль терпимая, но она пронизывает сразу все ослабевшее, словно чужое, тело. Отказывающиеся повиноваться руки, не чувствующиеся ноги, тяжелые веки, забитый нос, будто распухший до невозможного мозг в голове, мерзкое ощущение в горле и нестерпимая боль, стоит только сглотнуть слюну. Слух улавливает до боли знакомый голос, бормочущий что-то не слишком связное. - ... просто вы поймите, я без вас никак. Это все странно, я знаю, но ведь вы же тоже... - Йегер... – пробормотал Ривай и не узнал собственный голос. - Капрал! Леви почувствовал движение воздуха, а потом на край кровати опустилась тяжесть. Кажется, Эрен оперся на нее руками. Приоткрыв глаза, Ривай увидел обеспокоенно-счастливую физиономию Йегера, увидел знакомый потолок лазарета и мягкий полумрак бессонной ночи со свечой возле койки любимого человека. - Ты чего, исповедуешься? - Я? Да, то есть, нет, то есть... я не знаю. Просто я рад, что вы живы и что… и что... – Эрен, кажется, хотел сказать очень много, но никак не мог решить, что говорить в первую очередь, а потому, после секундного замешательства, выдал совершенную дурь: - А майор Ханджи сказала, что если бы вы были женщиной, то не смогли бы больше иметь детей. И что нельзя так морозить поясницу. И вообще нельзя так на морозе. Но так как вы мужчина, то пронесло. И еще спасибо, я просто хотел сказать... - Заткнись, - зашедшись лающим кашлем, прервал его излияния Леви и, повернувшись к Эрену спиной, натянул одеяло на уши. – Ханджи тебе еще не такое скажет. Он чувствовал себя больным и разбитым, но он был жив, и Эрен тоже был жив. И это было хорошо. А плохо было то, что Леви еще не знал о беспочвенных надеждах и мечтаниях Эрена, не знал, что раз за разом произнося в бреду его имя, бесповоротно убедил мальчишку во взаимности его юношеских пылких и на деле не имеющих ни малейшего шанса на взаимность чувств. Ему только предстояло узнать о воздушных замках Йегера, предстояло пережить шок и искать выход из ситуации. Но пока он ничего не знал. А Ханджи еще не такое скажет, правда?