Ставки сделаны! Игры богов.

Волк пробует ветер на вкус, вдох-выдох, вдох-выдох, и языком по нёбу, и еще один вдох… Почуяв знакомый запах, еще резче, еще глубже вдыхает, уже с радостным ощущением, нашел, узнал! В этом ветре, таком вкусном, таком пьянящем и манящем, - столько всего родного и близкого, что вся его волчья сущность ликует в предчувствии встречи … со стаей? Не важно, что это не волки, не важно, кто рядом с тем, к кому он так стремится, к кому он дорогу прокладывает ночи и дни напролет, не зная ни отдыха, ни минуты покоя… Все это неважно. Ошибиться – невозможно, немыслимо, инстинкт ошибаться не может, а он вел все это время, не давая ни малейшей возможности сбиться с пути, свернуть, отступить, отказаться. Немыслимо отказаться. Немыслимо отступить. Цель уже близко. И волк ускоряет бег. Предвосхищение встречи горит в нем все ярче и ярче. Они. Его стая. Его вожак. Добежать, долететь, допрыгнуть в одно касание с холодным снежным настом, покрывающим землю, уткнуться в колени, зарыться головой в родные, мягкие руки, в которых все средоточие его мира, огромного мира совсем молодого волка. Он не способен сейчас удержаться, не тыкаться носом в ладони, не облизывать их, не поскуливать радостно, настолько он переполнен своим простым, но не имеющим ни границ, ни пределов, ощущением счастья. Руки его принимают, руки гладят его по загривку, и волк, совсем ошалевший от незнакомого ранее чувства, просто ложится на снег, обнимая лапами ноги обретенного только что божества. Очень хочется повернуться, открыть в доверчивом, бесхитростном жесте покорности беззащитное горло, пусть что угодно сделает божество, он все примет беспрекословно. Очень хочется – и волк не сопротивляется порыву, его охватившему. Руки гладят, руки легко касаются мягкой шерсти на горле, тихий голос что-то ему говорит. Не важно, что именно. Голос – лучший из звуков, который он когда-либо слышал. Смех. Чужой смех. Чужой голос, рядом совсем. Оглянуться, насторожиться, встретиться глазами – узнал бы он эти глаза среди сотен, тысячи взглядов – со своим божеством, осмотреться, увериться, что опасности нет и что чужой – совсем не чужой. Все хорошо, все правильно, ты молодец. Хороший волк. Идем со мной. Все проще простого и понятней понятного. Короткие, сдержанные посылы. Одобрение. Одобрение, от которого жутко хочется вприпрыжку нестись… Нельзя. Тише. Следуй за нами. Огорчившись самую малость, волк наконец-то преодолевает восторг и нетерпение, и послушно делает то, о чем его попросили. Даже неловко становится за проявленный щенячий порыв, но только капельку, самую малость. Он знает, что делать. Он привыкнет, он повзрослеет, он научится. Он сделает все, как велено было. Иногда волк убегает, но только тогда, когда становится голоден. Возвращается с дичью, которую с гордостью нескрываемой приносит к ногам вожака, предлагая взять то, что по праву принадлежит главному в стае. Сильнейшему. Что вожак не охотится – никак не тревожит. Не беспокоит и то, что вожак не приступает к еде, пока хорошенько не обожжет ее над огнем. Инстинкты молчат, все верно, все правильно, все так, как и дОлжно. Вожак старается волка не обделять и никогда не забирает себе все добытое целиком. Дождавшись в сторонке своей очереди, волк утоляет голод. Огонь костра его почти уже не пугает. Еду, обожженную над огнем, которую вожак предлагает ему, - пробует с настороженностью, старательно обнюхав со всех сторон и для начала лизнув, слишком уж странно выглядит и пахнет еда. Незнакомо. Еда пахнет кровью, волк знает, а эта – тоже кровью и чем-то еще, непонятным. Непонятное – быстро становится частью его бытия, смешиваясь с запахом …стаи? Это дым, волк теперь знает. Дым - от сгоревшего дерева, на котором обжигают еду его вожак и спутники вожака, от сгоревшего дерева, над которым те простирают руки. Волк любит тепло, но не настолько, чтоб сразу принять огонь. Единственное, что понуждает к принятию, - это привычка его вожака спать вблизи от костра. Выбор занимает волка недолго, в неравной борьбе между желанием держаться подальше от источающей жар и искры опасности с желанием быть вместе – со стаей? – пусть бы и в обнимку с огнем, инстинктивный страх терпит сокрушительное поражение. Вздохнув, волк устраивается рядом с костром, даже чуть ближе, чем вожак, находиться вдали от которого – волк ни за что не смог бы по собственной воле. От огня исходит тепло и становится как-то особенно хорошо. Мерные, тихие звуки дыхания спящих. Перед тем, как провалиться в недолгий сон, мелькает радостное: если огонь вдруг решится кого-то обидеть – волк обязательно защитит, значит, все правильно, значит, так и положено, он за этим и здесь. И потому – ни за что не оставит своих наедине с огненным зверем. Так правильно. Волк не задумывается над тем, почему в день их встречи – в Тот Самый День, как для себя он его называет – вокруг стояла зима. Как не ломает голову и над тем, по какому капризу природы зима сменяется поздней весной на следующий день. Откуда взялись травы и надоедливая мошкара. И почему лес внезапно закончился. Волку некогда. Он чутко вслушивается в слова, которые так часто ему говорит Тот Самый Голос. Волк вслушивается и старается – как только может, насколько хватает сил и терпения – выполнять. Голос велит ему прятаться, становиться невидимым, когда они входят в какое-то поселение, а порой и остаются там ночевать. Голос велит не охотиться, когда рядом люди. И много чего другого. Волк запоминает. Волк выполняет. Не отвлекаясь на размышления о причинах и целях таких указаний. Не может ослушаться, и мысли такой не возникает. Со временем – указаний становится меньше, а в Голосе – появляется одобрение, эта тональность, которая слаще любых похвал. Вожак доволен. Что за поселения – волку не очень-то интересно, он не различает богаты ли, бедны ли городишки и деревеньки. Как нет и ровным счетом никаких дел до того, как низко склоняются другие люди перед хозяевами домов, в которых гостит его стая. С трудом, ничего не поделать, волк постепенно свыкается с тем, что спутники вожака – это и есть его стая. Вожак не разубеждает. На охоту приходится уходить куда-то подальше. Волк с ужасом вспоминает то утро, когда, не силах устоять перед соблазном, он не успел убраться подальше и позволил голоду взять над собою верх... какая-то теплая, безропотная зверушка, пахнущая сеном и молоком, прямо в дверях приземистого сруба, в котором на слух и на запах угадывались еще с десяток таких же, безропотных, беззащитных, пахнущих сеном и молоком…. Настигнуть добычу, повалить ее, вжать лапами в землю, а зубы вот-вот, почти сомкнулись на горле…. Грозный окрик, настигший его, волк запомнил на всю свою волчью жизнь вперед. Грозный окрик – и свой ужас, вжимающий в пол, от осознания, что натворил. Больше такого не повторится. Все что угодно, только не гнев вожака. Все что угодно, только бы не изгнание. Потому он часто уходит в ночь. Чтоб, насытившись радостями очередной удачной охоты, еще до утра вернуться к своей, такой странной, такой непонятной, но близкой, родной, такой нужной ему семье. Если прикинуться невидимкой, можно с легкостью проскользнуть сквозь любую закрытую дверь. Как ему удается – волк сам не понимает, да и не задается вопросами как да почему. Просто знает и делает это. Иногда – ложится прямо в дверях, у порога, особенно – когда неспокойно ему на сердце. Чаще – устраивается в ногах вожака, стремясь быть как можно ближе к источнику. Чего именно – он не смог бы сказать. Вожак – для него солнце и свет, еда и тепло, его жизнь, его смерть. Но зачем облекать все это в слова, если рассказывать некому? Достаточно знать. Часто волк до утра потом не смыкает глаз, заворожено глядит на того, в ком средоточие его жизни и света. Просто так, без цели, без тревоги за спокойствие и безопасность. Просто чтоб насытиться этим светом, этим теплом. Волку нравится. И сидеть рядом со спящим. И лежать в ногах, положивши морду на скрещенные лапы. И встречать первый, еще затуманенный, взгляд спросонок, когда утро прогоняет прочь сны и наваждения. - Что мне с ним делать, Фрейя? – несколько растерянно, еще не до конца поверив в произошедшее, задает вопрос Люба. – Приручать? - Куда уж больше! На руках носить станешь? – Весна смеется, как-то не слишком поразило ее появление зверя, хотя, случись все это не с Любой, а с нею, – еще тот вопрос, как отнеслась бы тогда... - Он боец, - поясняет Фрейя, и не сказать, чтоб она была сражена неожиданностью. Дело такое, случается. Особенно, если кому-то нужно. - Только еще совсем молодой и неопытный. Делай так, чтоб не растерял, что дано ему. Воспитывай, направляй… - Откуда он взялся? Ну ведь не сам же он по себе, - не отступает Люба. Тренировать бойца? Направлять? - А кто его знает. Твой волк – сама и спроси у него… Знаешь, с волками все путано, - помолчав, добавляет, - никак их между собой не поделят. Кого ни спроси – все с волками накоротке. Вот разве что за собой не припомню чего-то такого. * Люба с сомнением смотрит сперва на волка, устроившегося – ну уж никак не по-волчьи! – у ног ее, потом на Весну, на Фрейю. - Странно все это… - Больше ничего тебе странным не показалось? Только волк? – хихикает Весна. - К остальному привыкла. Наверное. - Вот и к нему скоро привыкнешь, - Фрейе не нравится разговор, перетекающий из пустого в порожнее, и решительным жестом руки, будто закрывая какую-то книгу, она дает понять, что ей надоело. А ей уже почти надоело. Сперва – новизна приключения окрыляла, толкала вперед, понуждала придумывать все новые способы удивить. Но сейчас осталось одно: предвосхищение возвращения. Вся соль, вся острота – уже в том, чтоб вернуться. Это сейчас единственное, что не дает бросить начатое на полпути. - Идемте, - зовет своих спутниц уже совершенно другим, переменившимся тоном Фрейя. – Есть тут совсем неподалеку еще кое-что, и на это стоит взглянуть.