Ставки сделаны! Игры богов.

Злата – а это теперь уж точно она – задумчиво постукивает пальцами по столу, изредка поглядывая на дверь в сени. Приглушенный разговор, едва различимый, голоса то и дело срываются на громкий шепот, и каждый раз на вскипевшего собеседника строго цыкает Северин. Спорщики так и не сдаются, но, если судить по скорости речи, - страсти все же идут на убыль. Наконец воцаряется тишина, спустя минуту-другую, дверь отворяется, и мужчины заходят в дом. На немой вопрос, который явно читается в глазах Златы, Северин только с досадой отмахивается, мол, не суть дело, не вмешивайся, на что остается только обиженно поджать губы и фыркнуть. Да и то, не особенно громко, кто знает, что за громко высказанным возмущением может последовать, с него станется. Мельком замечает, как взъерошенно выглядят гости волхва: тот, что повыше и шире в плечах, - то и дело сжимает руки в кулаки, до белизны на костяшках пальцев, а на лице проступает алыми пятнами злость, более мелкий на вид – вроде спокойнее, да выдают его желваки на щеках и какой-то очень уж недобрый огонь, мелькнувший во взгляде. И если второму все ж удается как-то с собой совладать, то первый – никак не найдет себе места, кружит по комнате, не обращая внимания ни на кого. - Горан, хватит, все равно не нагонишь, - угрюмо одергивает того второй гость. - Сей же миг истерику не прекратите – оба выйдете вон, - обещает хозяин дома. - Горан, ты уж как знаешь, а я один возвращаться домой не намерен, меня родители Любы на месте прибьют, и не глядя на зиму – прикопают потом на перекрестке*. - Сухие губы сжаты упрямо, в тонкую линию, глаза опущены долу, в руках перебирает очелье, темно-русые волосы с едва заметным рыжим отливом встрепаны, будто ветром, и весь он нахохлен, ни дать ни взять - какая-то мелкая, вдруг озлобившаяся на весь мир птичка. Хоть птичьего в нем – Злата понять так и не может, что именно, откуда бы взяться подобию? Разве что по сравнению с тем, к кому он только что обратился по имени. - Значит, выхода нет другого у нас? Так получается, Ярош? - Выход там, - мрачно показывает на дверь Северин, опережая ответ. - И не подумаю, - Ярош, сузив в прищуре глаза, зыркает на хозяина дома. Тот спокойно выдерживает взгляд, даже как-то подчеркнуто равнодушно. - Значит, уйми товарища своего… и делом займитесь каким-то… В следующий же миг – стол с грохотом опрокинут, а Северин оказывается прижат спиною к стене, и рука на шее волхва как нельзя более ясно показывает глубину гнева Горана. Ярош хлопает себя ладонью по лбу сокрушенно, Злата – напротив, до этого явно скучавшая, с интересом взирает на развернувшийся перед нею бардак. С ее места не видно, как схлестнулись противники взглядами, можно даже решить, что колдун, лишенный возможности дышать, просто замер и вот-вот попросит пощады. Или, что вероятнее, прохрипит. Или рухнет вниз замертво. Вопреки всем явным возможным исходам, на пол шумно падает Горан, бледный лицом, губы закушены до крови, а ладони судорожно прижимаются к животу, будто ударил его кто-то под дых. - Выход – там, - как ни в чем ни бывало, повторяет вполголоса Северин, глядя на Яроша. На лицо волхва даже зябко взглянуть, до костей пробирает, он сейчас – сам как клинок, острый и яростный, как клинок, готовый к атаке, но до времени не разящий, застывший в ожидании первого шага противника. Ярош не смотрит в лицо, каким-то звериным чутьем понимая, что на этот вызов он не сможет ответить, не сможет схлестнуться на равных. И это чувство ему слишком в новинку, чтоб сходу разобраться в происходящем: - Ну, баран, я ж говорил! – закатив глаза, сокрушается он, но рука Северина все так же требовательно указывает на дверь, хоть что теперь говори, а хозяин уперся уже не на шутку, и простой прогулкою по двору – или по лесу – не отделаться. А вот куда – да и как? - идти с Гораном, когда тот никак очухаться после удара не может, - вдвойне непонятно. - Мальчишки, - и смех Златы серебристыми переливами разрывает в мелкие клочья сгустившийся мрак. – Северин, ладно тебе измываться. Остудить бы им головы – и дело с концом. - Остудить... остудить… хорошая мысль, - и холодная, острая сталь растворяется, отступает… будто вспомнив о чем-то, колдун быстрым шагом выходит из дома, и лишь для того, чтоб вернуться с ведром, полным воды. Злата, предугадав, что за этим может последовать, решительным движением забирает ведро, ставит на пол, садится рядом и уже с ладошек брызгает водой Горану на лицо. От ледяной воды – по пальцам бежит озноб, и почти такое же ощущение – идет по затылку. - Не гляди ты так на меня, дыру проглядишь! – Злате не нужно оборачиваться, чтоб понять причину. Оглядевшись мельком – замечает какой-то платок на лавке, и уже этим, смоченным в ледяной воде, платком, вытирает лицо Горана, отмечая, как возвращаются краски, как отступает судорога, скрутившая его изнутри. – И что-то я не слышу от тебя благодарности, - уже с лукавой усмешкой, легкой, игривой, оборачивается к колдуну. - За что на этот раз я тебе благодарен? – кто знает, какая волшба в голосе, в облике Златы, но долго сердиться ему никогда не удавалось, как бы он ни старался. - За сухие полы, за уют в доме, - улыбка как солнышко, согревает. - Уют? – Северин замирает, и только собирается возмутиться, как замечает, что и стол, и стулья уже стоят на своих местах. Ярош, только Злата на полном ходу вмешалась в события, живо смекнул, к чему все идет, и времени зря не терял. Разве что кучка осколков посуды в углу слегка напоминает о разыгравшейся буре. - Хороший платочек, - задумчиво проводит Злата пальчиком по холсту. – Тот самый, на который росу собирал, угадала? – и снова улыбка-солнышко, и лукавый изгиб бровей. Северин лишь кивает вместо ответа. – Ну, давай же, благодари! Я вся внимаю! Что такое? Северин, не говоря ничего, глазами указывает на Яроша, уже воспрянувшего и навострившего уши. Прочитав это немое послание, Злата давится смехом. Легкий щелчок в нос – при этом Ярош, наблюдавший за ними, даже голову инстинктивно вжимает в плечи, ожидая самого худшего, - но, его опасениям вопреки, буря, напротив, отступает еще далее, и – что за игры воображения? – даже светлее становится в доме, как туча ушла и растаяла. Злата, все так же, с улыбкой, позволяет накинуть себе на плечи шубу, богатый воротник которой закрывает ей и затылок, и уши, ждет, пока оденется Северин, и не возражает и когда тот берет ее за локоть, и они вместе идут к двери. Уже на пороге колдун оборачивается: - Ярош, перетащишь этого, - волхв с заметной досадой кивает в сторону Горана, все еще лежащего на полу, - поближе к печи. А в бане, на верхнем полке, возьми любой из камней, какой тебе глянется, они теплые там, не успели остыть. Пусть приложит, где больнее всего, быстрее пройдет. Ну вот, теперь, кажется, все. Выйдя за дверь из сеней – колдун сперва зажмуривается от слишком яркого солнца, которое бьет прямо в глаза. Даже больно становится от этого резкого света. Потому не сразу понимает, что к чему… Пытаясь проморгаться, все еще отказывается верить. И как назло – яркий свет прошибает до слез. Нет, это какой-то морок, и не иначе. Не может быть. Лицом к лицу, глаза в глаза, совершенно одинаковые на вид, перед ним опять две Златы. Одна из них – прерывает игру в гляделки и насмешливо замечает: - Вот уж не думала, что ты так ко мне прикипел, что даже подобия мои мастерить научился! Кто есть кто - соображает колдун не так уж долго, но вместо того, чтоб выложить правду как есть – или как он ее понял? – в последний момент решает иначе. Развлекаетесь? Почему бы и не подыграть?