Ставки сделаны! Игры богов.

- Вот тут – убрать. Доски со ставен – снять. Печь – прочистить. Половики – развернуть, вытряхнуть и на снег, потом гляну, что сжечь, что оставить. Окна настежь, чтоб проветрилось, дверь сюда запереть сразу, весь дом выстудите иначе. Полы вымести, после помыть. Обозначив задания и раздав указки, Северин уходит прочь, не интересуясь, что скажут на это гости. Кот, пробравшийся незаметно и уже сунувший нос в самый запыленный из углов, звучно чихает и с недовольным видом следует за волхвом. Точно так же, как тот, развернувшись резко и оставляя следы на полу. - Выживает, как есть выживает из дома, - приговаривает Ярош, оглядываясь по сторонам. - Да вроде как раз наоборот…- явно крепко о чем-то своем задумавшись, Горан трогает стены рукой, проводит пальцами по косяку, от чего остается след на слое пыли, которая буквально везде тут. - А как же! Потому и женской работой нас загрузил. - Ты как знаешь, а мне уже тошно от постоянного безделья. - Работничек! Через забитые досками ставни пробивается рассветный утренний луч. Запустение. Заросшие паутиной углы. Лавки, стол, стулья – сложены грудой в дальнем углу. Под серым от времени полотном – угадывается какая-то кухонная утварь. Горан подходит поближе к углу, где громоздятся предметы, берет наугад первый попавшийся под руку стул, с сомнением вертит его в руках, ставит на пол, нажимает рукой, оценивая прочность. - Рассохлось, - с видимым сожалением оглашает вердикт. - Из сырого дерева, небось, делал… умелец… - Новое справите, - доносится с порога, за словами сразу же слышится звук захлопывающейся двери. - Легко сказать! - Ты куда-то торопишься? – будто и не Горан это сказал, будто не ему только что насовали полный ворох указок, будто не он задал и этот вопрос. - Хорошо же тебя подрихтовали, как я посмотрю, - переключается Ярош. - Неплохо, - соглашается Горан, без тени привычных эмоций. - Вообще-то – нет, не тороплюсь. Можно сказать – свободен. - Ну, теперь уж занят. Давай, меньше слов – больше дела. Как я понял, ночевать придется нам здесь. - А я еще думал, что за дверь такая в сенях, непонятная, досками заколоченная, и со двора ставни закрытые только видать… - Мыслитель… Иди давай, доски со ставен снимай, я в этой грязи спать не намерен. К вечеру – пристройка выглядит почти сносно. До кухонной утвари ни у кого из них руки так и не дошли, половики – так и остались на улице, зато печь, которой первым делом Горан и занялся, - уже вполне прилично растоплена. Со стен уже не сыплется на головы ничего и пол вполне чист. С натяжкой – но чист. Если сравнивать с тем, с чего начинали. В разводах, кое-где еще вода не высохла, а горечь полыни, которую бросил в кадку с водой Северин, отчетливо перебивается запахом пыли, как после дождя. Потревоженные было спешной, на скору руку, по-мужски небрежной уборкой, пауки заново взялись плести свои хитрые сети, но в сумерках этого не разглядеть. - Солому в сарае возьмете, там было, - и ничего более не поясняя, волхв кладет на стол им какую-то снедь, оставляет рядом же чадящую плошку. – И чтоб до завтра я вас обоих не слышал, не видел и даже не вспоминал! – это слышится уже из-за закрытой двери. Ярошу не лежится. Не спится. Ярош вертится с боку на бок. Потом вскакивает, принимается нарезать круги по комнатушке. В общем, не так уж она и мала, только места на беготню крайне мало. Там – вещи в угол свалены, тут – Горан во весь рост растянулся. Мало места. Добирается до стола, почти что на ощупь, догрызает остатки соленого сала, без хлеба уже, хлеб они сразу «приговорили»… Теперь хочется пить. И нечего. Воды они – не додумались оставить впрок, а что было – уже выпито. Ну, что скажешь делать теперь? От понимания, что воды нет и взять ее негде – жажда только усиливается. Остается лишь с угрозой для жизни – а что именно жизни, то как-то вскользь совсем мелькнуло в словах Северина, но почуяли оба, что на этот раз слишком уж измотан колдун, чтоб и дальше сносить тяготы совместного проживания – выбираться во двор. - Ну а что? Мы же живые люди! Не воды – так по нужде захотеться могло? – сам себе задает вопрос и сам же, довольный логичностью рассуждений, и отвечает: - Могло, конечно. Выбравшись – буквально в три прыжка проскочив сени с их скрипящими досками, которые, кажется, скрипят даже сами по себе, что и топать по ним не надо, - ежится, вдыхает морозный воздух, и попутно раздумывает: переть ему до колодца, или где б снега почище найти, чтоб вот точно, никто там не топтался днем или – еще чего – половики не трусил. Ни зги, конечно, не видно. Совсем расстроенный и почти смирившийся с походом к колодцу, на миг замирает. Так и есть! Вот, в свете затуманенного, тусклого луча, слабо льющегося из оконца горницы, где окопался хозяин дома, поблескивает продолговатая сосулька. Ну, только быстро! - Изыди! – рявкает кто-то из-за оконца, но вожделенный кусочек льда уже в руке. – Еще раз замечу кого – прокляну. Трижды! Ярош не слышит. Не задерживаясь ни секунды, даже не попытавшись пояснить присутствие тут, он уже несется к двери, как угорелый. И впечатывается на полном ходу в чью-то крепкую и жилистую фигуру. Отступает на шаг ошарашено. Пытается рассмотреть, хоть по-прежнему почти ничего не видать. Разве что самые очертания, контуры, контрастом на фоне снега. - Северин, стало быть, дома? – слышится чей-то мягкий, вкрадчивый шепот, почти шипение. А от всего незнакомца отчетливо веет жаром. - Сам разбирайся, мне хватило уже. - Так я зайду? - Я что, хозяин тебя приглашать? Говорю ж, сам с этим бешеным разбирайся. Дай пройти! – оттолкнув, быстро взлетает по ступенькам крыльца, еще быстрее захлопывает дверь перед носом пришельца, и уже не в три – в два прыжка оказывается в комнатушке, выделенной им с Гораном под ночлег. Рука, ладонь, которой отталкивал со своего пути незнакомца, горит, будто ожегся. Никто не гонится следом. Не ломится в дверь. Видимо, в то же оконце или в ставни пришедший стучится. Потому как тишину, опять чуть было разлившуюся по углам, резко встряхивает громкая ругань, но тут же и обрывается на полуслове. Слов никак не разобрать, а вот голос - женский был, в этом Ярош уверен. Тихо скрипнула дверь. Мягко вздрогнули половицы в сенях, словно не шагом прошлись, а проскользили по ним, еле слышно. Не дождавшись более ничего, Ярош со вздохом устраивается на ночлег, оттесняя Горана, слишком уж вольготно разлегшегося поперек. И уже сквозь сон улавливает такой же шум в сенях, как и в первый раз. Как закрывается дверь – того уже он не слышит. - Богатый улов, - задумчиво перебирает пальцами по столу Северин, и сна ни в одном глазу, хоть сейчас иди да берись за дело какое-то. - Вот уж не знаю, радоваться или смеяться, - улыбается Злата, не отводя глаз от почти догоревшей свечи на столе. - Хотела сказать, радоваться или печалиться? - Нет, сказала то, что хотела. Раньше печалиться надо было, - и Северин уже не уточняет, когда именно «раньше» и почему. Обоим и без того понятно, о чем речь. - Как думаешь, спят уже? - Взрослый ты мужик, Северин, а все не поумнеешь никак. Спят, конечно. «Прокляну! Прокляну!» – передразнивает его, изображая гнев на лице, насмешливо кривит губы. – Я вот тоже, глупее была – такое же городила. - Я помню… - и почему-то от этого воспоминания не зябко, не муторно, а очень даже тепло и приятно. – А когда поумнела? - Когда поумнела – поняла, что свое можно взять и иначе. - Стало быть, меня в дураки надо записывать, так? - Ну, может, еще чему-то научишься, пока до старости дело дойдет, - переводит взгляд на лицо напротив, всматривается, отмечая залегшие тени, на переносице, в уголках его рта… - Устал? - Отвык от людей. Устал, да… Столько народу уже побывало… Разве что… - М? - Я вот думаю, тут только мужа твоего еще не было, а так – хоть хутор достраивай, не продохнуть уже.