Ставки сделаны! Игры богов.

- Не придет сюда муж, - уже засыпая, шепчет тихонько Злата. - Откуда знаешь? – почти на грани сна удивляется Северин. - Уговор у нас такой. За мной не ходить. - Удобно. - Удобно, - соглашается кот, намывая лапкой правое ухо, потом левое, а после – принимается старательно начищать и мордочку. Закончив с этим, коротко оглядывается на окошко, сворачивается клубком и выдает напоследок глубокий вздох. … - Нам не пора бы вернуться? - Что, Люба, не терпится новостями и сплетнями поделиться? - Думаю вот, что хватились уже нас, может, ищут. Беспокоятся, наверняка. - Пустое. - Плохо ты знаешь их, уже небось… - Поверь, им не до скуки. - Весна, ты хоть скажи! - А что говорить? Радуйся, пока такая возможность есть, потом не до того будет. - Почему? - А то ты сама не знаешь. Семья потом, дом, хлопоты, муж. - Дети, - подсказывает Весне Фрейя. - И волк, - хмыкает Люба. - И волк, да… Волк настороженно поводит ушами, уловив, что разговор коснулся его. Фрейя молчит. Семена брошены, не сразу им прорасти. - Как ты говорила, эта земля называется? Ванахейм? – переспрашивает Весна. - Ванахейм, - кивает Фрейя. - Надо же, на наши края похоже. Только когда у нас лето стоит. А тут всегда так? – и в ответ ей лишь еще один кивок. Не хочется говорить. Трава пахнет так, что без вина пьянеешь. Ластится, льнет мягкими стеблями, окутывает шелестом, как шелка дорогие. И земля льнет. Уже и забыла Фрейя, как это бывает, когда к своему, к своей земле прикасаешься, какой силой полнишься, как разгоняется кровь по жилам, как… Пролежать бы в этой траве до утра, чтоб до сытости, до ощущения полноты, чтоб получше запомнилось, чтоб подольше хватило потом. И от этого назойливого «потом» она спешит отстраниться, пока не нахлынули образы скал суровых и вечных снегов, узких фьордов, скованных льдами, и темных ночей, что по полгода не уступают солнцу. - Там, вроде, народ собирается, - приподнявшись на локте, Люба указывает рукой в сторону рощи. - Да? – Весна отвлекается от венка, который плела, прикладывает руку ко лбу козырьком – солнце тут будь здоров, хоть и ласковое, не ярит, и даже наоборот, мягко по лицу лучами проводит, что теплой материнской ладонью, но так лучше видно . - Доплетай свой венок, успеем еще, - не открывая глаз, улыбается Фрейя. - Там праздник какой-то? - Увидите. Закончив венок, Весна трогает за рукав Фрейю, не зная еще, спит она или нет. Протягивает венок ей в руки: - Примерь. - Это мне? – несколько удивлена. Не отталкивает, но и брать не спешит. - Не нравится? Или привычней носить венцы золотые? – слегка изогнув бровь, принимается Весна насмешничать. - Привычней, - хохотнув, встряхивает головой. Надоело чужое лицо. И порядки чужие. Встает, топает каблучком – вскинулись травы, что от порыва ветра внезапного - рукавом по лицу слева направо проводит. И – вот она, Фрейя, не узнать ее, прежнюю. Будто ростом повыше стала, будто линии яркие, сильные в облике проступили. И хоть – как была – лицом светла и свежа, враз брови темны, и волосы не золотом отливают, плащом шелковым по спине. Сверкнула очами синими, пальцами по волосам провела, быстро косу простую сплетая. Забирая венок из рук оторопевшей Весны, звонко чмокнула в щеку ее. И рванула, почти что вприпрыжку, с холма, на бегу надевая венок. Не оборачиваясь, зовет и рукой обеим спутницам машет, приглашая бежать за ней. - Что за праздник-то, а? – не унимается Люба, не унимается – но несется за Фрейей, стараясь не потерять из виду. - А какая разница? – Весна ее обгоняет, смеется, и зимние ужасы, костры, песни волшебные и игры с огнем сейчас кажутся ей чем-то нелепым. Хотя огонь – нет, не нелепость. Искрится радость, плещется переливами, вокруг нее, сполохами и сиянием окружает. - Сгоришь еще! – Люба тоже хохочет, пытается руками словить искорки, а те все никак не даются, сквозь пальцы проходят, ускользают, не ухватить. - А тебя съест твой страшный волк! – дразнится Весна. - Ну и шуточки у тебя! Никого он не съест! - Ааааммм! … - Жару, жару поддай! – Фрейя не чует ног, а в голове легко, и хоровод заплетается то по солнцу, то против него, и слились в одно целое ставшие кругом. Весна не слышит? Счас услышит! Легко выталкивает ее в центр круга, где полощется пламя костра. – Жару поддай! И над рощей подымается пламя, подымается – и словно спорит с закатом багряным, что по небу разлился, спорит, не уступает сладкой патоке сумерек, не дает ночи спуститься на землю. От хоровода – а он то по солнцу сплетается, то против него, то сходится ближе, теснее, то расступается снова – уже не от Весны одной сияние разливается, и не только в воздухе, и не только вокруг, словно в каждом, кто в этом кругу, – такой же огонь горит, такое же веселье безудержное плещется искрами. И неловко Весне как-то, что из толпы ее вытолкнули, что на нее глаза устремлены, что внезапно ей досталось тут что-то важное сделать, не просто так, для себя одной, или для тех, кого знает. А вот так, запросто, раз! – и «жару поддай!»… И вот ведь, смеются – да не над нею. Не насмешничают свысока над чужачкой. Будто так и надобно. Будто ждали ее, или – может, так принято принимать? Кружит, несет в потоке ее, совсем как тогда, в лесу рассветном,в зимнем лесу колдовском. Кто-то кубок ей предлагает – отказывается, куда там, без вина голова кружится, без хмельного легкость такая, что впору взлететь. И удары, гулкий бой в такт биению сердца. Оглядывается – так и есть, Фрейя уже рядом с ней, в руке над головой ее что-то круглое, перетянутое с одной стороны плотным чем-то, похожим на шкуру звериную, и гулкий звук в такт движениям – ног, рук, дыхания, сердца – исходит от этого странного инструмента. Звук проносится по траве. Звук облетает по кругу. Звук отступает за круг, освещенный огнем, и вырастает стеною за спинами… Вступает свирель – или какая-то другая дудка, сложно судить, - в этом «голосе» сплетаются ветры и песни птичьи, он легонько касается каждого, кто услышал, кто откликнулся на призыв, касается – и вплетается в общий поток, в общий танец, вместе с огнем. А следом за дудкой – кто-то заводит песню, голос – свеж и приятен, как вода родника, как живая вода, о которой в сказах поют. Слова незнакомые, на чужом языке, но что в них может быть непонятного? Среди подпевающих голосов – Весне чудится, что и Любин она различает, но ведь чудится, откуда знать той слова, так ведь? На пригорке, не видимы, не замечены, - двое. Две пары глаз наблюдают за игрищами, что затеяны в роще. Когда огонь от костра взмывает в небо, а среди круга огня проступает отчетливо девушка, - не видно отсюда, босы ли ноги ее, красиво ль лицо, - один из наблюдающих вскидывается, вытягивается в струну, с удивлением, даже встает на цыпочки, будто это как-то может помочь… увидеть помочь ее, разглядеть подробнее. В желтых глазах – алым сполохом отражается зарево. - Идем, надоело. - Прогулку будем считать состоявшейся? – не оборачиваясь на другого, продолжает вглядываться в огненный вихрь, и не оторваться никак. Дева движется вместе с огнем, он в руках ее, в волосах, в каждом движении, она вся из огня того… - Хватит дергать за этот треклятый шнурок! - А что? – жадно впитывает, запоминает, движение каждое, даже – чудится – лицо вот-вот разглядит. – Ночь же, никто не увидит. - И кто меня дернул согласиться завязать на шее его, а? Ты не знаешь? - Понятия не имею. Волк тихо лежит и старается не выдать себя. Запоминает. Голоса. Запахи. Звуки. Вздрагивает, когда один из незнакомцев, пройдя совсем рядом, останавливается, тянется рукой, треплет за ухо. Волк не понимает, почему не бросился, почему не впился зубами, не сомкнул челюсти на этой наглой руке. Отпрянул, с головой себя выдавая, - да и скрывать уже нечего, заметили ведь, - оскалился, рыкнул… но оба странных пришельца делают шаг – и растворяются в темноте.