Ставки сделаны! Игры богов.

"Какая наглость!" - негодует Весна, засыпая снегом полыхающий хворост у калитки... "Неслыханно!" - возмущается она, с грохотом захлопывая дверь... "Ну, нагле-е-е-ец!" - буквально шипит от злости, выгребая метелкой золу из печи, прямо на пол. Что с той золой, что без нее – так и так убираться, чтоб опять дом на дом стал похож, натоптано да разбросано все как попало. "Каков нахал, приходи ужинать? Видали такого?" - и вдребезги разлетается под руку попавший горшок. Одной надколотой вещью меньше… "Ужинать, да?" - бубнит над квашней... Будет тебе ужин, будет! И еще какой! И по мере того, как сочиняется пакость, возмущение сходит на нет. На зов ее суженый откликается незамедлительно, точно только того и ждал. Даже трижды повторять не пришлось. Стуком в дверь не утруждает себя, будто неважно совсем, как Весна примет внезапное появление посреди дома. А, может, на то и рассчитывал, когда, подкравшись, обидно дернул ее за косу. - Явился, не запылился, - шепчет, слегка наклоняясь к ее шее. – И, смею надеяться, не напугал. - Раз пока ничего не горит… - пожимает плечами Весна, но с отмщеньем не медлит и наступает любезному на ногу каблуком. И точно так же вторым. Чтоб запомнилось. – Прости, не ушибся? Загляденье просто. Вполоборота заметить, как задохнулся от возмущения, как волной прошлось между ними жгучее марево – и поникло, сдержался гостьюшко, а ведь едва не вскипел. Только ничего этого нет, сама выдумала, или какой-то малости не хватило. Глядит во все глаза гость, как на диковину, наблюдает будто не с ним это все, со стороны как будто. Ни гнева, ни радости, разве что изумление. И интерес неподдельный, мол, чем еще потчевать собралась? - А на ужин что? Горячей смолы приготовила? – уж если судить по приветствию, то не иначе, как горячей смолы и жди. - Знать бы раньше… - Весна с сожаленьем разводит руками. – Как-нибудь в другой раз, - обещает она, и, похоже, собирается выполнить, так ей нравится представленная картинка, с пузырящейся смолой в котелке, как достает из печки котел, ставит на стол, и пусть попробует отказаться! Впрочем, и заготовленного должно за глаза хватить, только бы не растерять последние мысли, не сбиться. Особенно потому, что желание бросить затею уже посетило ее. Чего, спрашивается, мудрить, если вот, крути да верти, как хочешь, сам согласился и не похоже, чтоб собирался отказываться от слов. Но неостывший настрой, сравнять воображаемый счет в этой игре, делает свое дело. И Весна не без смутного сожаления отстраняется. Вот тебе стол, а вот пироги, суженый-ряженый, еще теплые, почти с пылу-жару. И ничто ведь не предвещало, с виду мало того, что бока румяные, и корочка, и свежеиспеченной сдобы запах, так еще и голод взыграл внезапно. Будто лет сто крошки во рту не было. И заслонил Эяну все резоны, почему не стоило пробовать. И что у Весны вид уж больно злорадный, это тоже он упустил. - Водички? – заботливо спрашивает Весна у гостя, а тому первый же кусок поперек горла стал. И гость молча кивает, и жадно хватает кружку, и думает – ну их, эти гостинцы, в бездну, такой гадости еще поискать! Лучше б и правда смолы. Наверное. Хоть не подавишься. Да только и с водой что-то не то, как выясняется, немеют от горечи губы, гаснут слова, не успев родиться, тают на языке. Вместо шуточной похвалы вдруг срывается прямое и грубое: - Дрянь какая-то, - это точно он сам сказал? Не послышалось? Пустился вскачь потолок, хороводом стены метнулись, прыгнул пол и качнулась лавка под змеем, да и сам он летит куда-то, в тартарары, судорожно вцепившись руками в столешницу, как в последний оплот… Летит все, кренится, кружится, одно ясно он видит, оторваться не может – глаза Весны, по-вешнему ясные, а так и лицо ее меркнет, плывет, и зыбкая рябь смыкается над его головой. Сквозь шум, похожий на грохот и плеск горного водопада, доносится приглушенное, неразборчивое, но слова будто мимо, такой же водой, их тоже уносит стремниной. Уже и не видит, только чует, точно кто держит его на волнах. Смутно улавливает, что Весна, наверное, кто же еще. Цепкой, неожиданно крепкой хваткой, до хруста сжимает ладонь… И сразу чуточку проясняется в голове, и можно хотя бы дышать. Так и сидят, по разные стороны, лицом к лицу да рука в руке, пока вокруг штормит и бушует. Мысли путаются, но и остатков былой ясности змею достаточно, чтоб сложить два и два. - Змеиное зелье? – шепотом переспрашивает ее, на большее не хватает дыхания. А водный поток все пытается подхватить, затащить его в глубину. - А ты, значит, из змеев будешь, если к зелью неравнодушен? – голос Весны, вопреки всему, звучит очень четко, и он кивает в ответ, еле-еле, только б не потерять равновесия, но и этого ей довольно. Зачем? Он не понимает. Вернее, ответ ускользает, как ни гонись за ним. Как ускользает все прочее, стоит только подумать о том или этом. Кроме нее, кроме Весны. Зачем? И, кажется, он это вслух говорит, ибо поток сразу меняется, отступает, дает обманчивую надежду, что все уже позади – и наступает уже стеной, темной, вздыбившейся от самого дна. И эта волна, похоже, станет последней. Пробуждение настигает столь же внезапно. Обрывками смутными, скомканными, словно кто в клочки изорвал мудреную книгу и перемешал хорошенько. И теперь тут и там – бессвязное, спутанное, и складывать их никакой жизни не хватит, даже его, змеиной. А, быть может, не стоит и пробовать, пусть бы так и осталось… - Смолы горячей? – ласково спрашивает знакомый голос. Кроме голоса – ничего, тьма кромешная, не понять даже сходу, он ослеп – или же просто ночь… а ведь темнота его зрению не помеха, но как знать, чем могла обернуться отрава, вкус которой так и остался во рту… Вот, точно, пил какую-то гадость! - Воды… - с каким трудом достается первое слово, кто б знал! Но он пересиливает себя, и уже вполне внятно просит: - Простой воды, а не того, что… - и кружка в сей же момент легко касается подбородка. Вот что тут поделать? Сдаться на милость, разве что. Отравит – и глазом ведь не моргнет, хоть так подумать – какая муха ее укусила? - Пей, - фыркает Весна насмешливо. – Больно надо тебя травить! Сгодишься еще. От этой воды – действительно как-то легче. Что-то уверенно щелкает – и все становится по местам, уже в темноте различимы очертания горницы, и даже серое марево в дальнем оконце, и разные милые мелочи, вот как это плечо, на котором лежит его голова, как рука, придерживающая кружку с водой у его рта, как дыхание теплое, которое мягко касается волос на макушке. - Бррр… И вот непременно надо было меня этой гадостью опоить, чтоб просто пообниматься? Я что, сопротивлялся? – ключица давит в затылок немилосердно, но в этом он не находит ни единого повода для расстройства. Пусть давит. - А как еще с тобой говорить? - хмыкает Весна, и слова, вместе с дыханием, касаются виска. Тепло. И запах тонкий, летний какой-то, любистком, кажется, от волос. Мало-помалу возвращаются слух, и зрение, и вот жилка на шее Весны, которая бьется так часто, так, кажется, громко, а если прикрыть глаза, то можно увидеть как перетекает по ней жидкое золото… – Иначе не получалось, как видишь. - А со змеиным зельем что, получилось? – ох, разгрести бы теперь все то, что успел он в беспамятстве наговорить! Хоть, наверное, все не так уж ужасно, раз пригрели его после этого, да вот и водички не побрезговали поднести… Впрочем, надолго ли? Проверить и убедиться тянет – нет сил никаких. Но, в то же время, и жуть нападает, а ну как ответят вовсе не то. С этой станется. И вот уже он сам себе ухмыляется, такой дикой насмешкой судьбы кажется этот нелепый, необъяснимый страх. Кто он таков – и чего испугался? Скрутила, выходит. Без сетей и веревок. - Получилось… - еще раз вздыхает она. - Только вот, знаешь… Боюсь тебя огорчить… - Огорчай уже, - соглашается змей. Что-то в голосе Весны такое, что никак не сулит «да будь же ты проклят» услышать, или что-то попроще, вроде «проваливай!». Даже чуть отлегло. – Что угодно, только больше пирогов своих не пеки. Или пеки, но скормим врагам. - А не было зелья змеиного никакого, - хмыкает Весна и еще сильнее зарывается лицом в его волосы. - Если не зелье, то что? – от удивления он забывает о том, что болен, отравлен и вообще еле дышит. Теряет облик болящего-страждущего, все позабыто, а хуже всего – она ведь не лжет, он бы почуял! И это совсем никуда не годится. - Вода, - пожимает плечами Весна. – Фух, хорошо-то как, все плечо отдавил! - Просто вода, ну как же! – Эян никак не может поверить, буквально впивается взглядом, сквозь полутьму, не понять, вечернюю или утреннюю, опять забывая, что не собирался, да и зачем, и вообще все это не к месту, и не к ней должно относиться. - Не просто, и все же – вода. - А теперь подробней давай, что с водой? – сам не замечает, как нависает все ближе, что уже не говорит, а почти на шипение перешел. И воздух вокруг заметно сгущается и становится горячей. - Да вот как ты огнем обращаешься, только с водой сговорилась… Не огнем же правду тянуть из тебя? Да и с ним ты точно ловчее меня… - и явно не по себе ей становится. Подобралась, как кошка, насторожилась, да кто б остался спокоен, если змея буквально несет. Чего не отнять у его племени, так это способности в свой настрой оборачивать. Само собою как-то передается. И помнил же Эян про это, на носу зарубил буквально. Зарубил да зарекся на споры и драки силу растрачивать. Да и зачем! Глупость какая, тоньше будь, легче, уклончивей. Только все уговоры сейчас бесполезны. Все видит, все понимает, а остановиться – никак. - Да и с этим огнем убытки одни, - продолжает Весна, словно испытывая его терпение, до какого предела дойдет он. Отодвигается только самую малость, сама того не заметив. – Не по-хозяйски! Дом мне точно не лишний пока… Да и ты, мало ли что там за правда… - Нашла, что искала? – и кто б выдал ему пинка, да покрепче, прямо сейчас, стал бы другом на вечные времена. Ибо все переходит любые границы, и кто в кого вцепится первый, уже не суть. И никуда не годится. - О-о-о! Тебя не заткнуть было… – Весна давится невольным смешком. Еще более возмутительным от того, что сама понимает, насколько он тут не к месту. Но, видимо, впечатление слишком живое и яркое, чтоб сдержаться. И наваждение отпускает. Сперва ее. Улетучивается, развеивается, как туман под утренним солнцем. А следом – и змей приходит в себя, сразу и окончательно, когда слышит: - Сам дверь найдешь, справишься? Или тебе помочь? - Что? – не веря ушам, переспрашивает змей. - Убираешь руки, встаешь и выходишь вон, - поясняет она. – А могу и помочь, если надо. Пинком. Но поскольку он медлит, решая срочный вопрос, выполнять указание – хозяйка она, как-никак. И уговор у них, кроме прочего. Или совсем этим бегством испортит?.. и что еще хуже… А после воды расчудесной да пирогов совсем соображается туго. - Раскаянию я вполне могу предаться и здесь. Здесь даже удобней, - решает змей и в подтверждение слов, нахально пробует примоститься обратно, откуда он так недальновидно вскочил, к хрупкому плечику Весны. А та, возмущенная донельзя, что есть силы пытается оттолкнуть, и оба они неизбежно оказываются на полу. И все б ничего, все б в забаву, только Весна смотрит колко, зло, чуть ли насквозь прожечь пытается взглядом. - Я не буду… – пробует он извиниться. - Будешь, - перебивает она. – Еще как будешь! Я видела, мне хватило. Ты… - Я, - веско роняет Эян. Весь ожидание, что последует дальше. Но Весна молчит, и приходится самому: - Кто – я? Чудовище? И пока она медлит с ответом, пока замерли звуки, а сердце пропускает удар, и ведь чего-то похуже вряд ли еще случится, по крайней мере сейчас, змей пожимает плечами и заявляет: - Зато я летать могу. И снова слова невпопад как заклинание действуют. Вскинулось, встрепенулось Веснино любопытство, и все прежнее стерто, будто и не было ничего. Он слышит, и даже не глядя мог бы с точностью описать, как переменилась она в лице. – А шиплю и бесчинствую, только если отравят, - добавляет Эян. Чтоб уж точно. Наверняка. Подпись, печать и прочее, что полагается. - Никто тебя не травил, - отмахивается Весна. Про себя с удивлением отмечая, что как-то очень внезапно – снова она, а не кто-то другой, да ладно, не кто-то, а именно змей, этот Эян, кого гнать бы поганой метлой, и даже не столько за то, что не человеком вдруг оказался, а за последние выходки, от которых кровь леденела в жилах. Ну, положим, у нее именно не «леденела», но страшно в какой-то миг все-таки стало. Даже, наверное, жутко. Хотя к жути разнообразной могла бы уже и привыкнуть. - А на пол меня не роняли с тех пор… Впрочем, нет, никогда не роняли. Должен сказать, не очень приятно. Мне не понравилось, - ну вот, почти вернул себе свою шкуру. Почти – ибо по-прежнему шум в голове и легкое помутнение. Да, и хорошо, если б забылось все, вытерлось как следы на песке. Или позавчерашний сон. Но с этим, похоже, беда. - Мне тоже много чего не понравилось, - для убедительности Весна пробует отстраниться. Пока не начались опять эти его уловки змеиные. Вот, полюбуйтесь, ей уже и самой начинает казаться, что все суета бестолковая и пустая, неважная совершенно. Пусть шел уже, а ей поразмыслить надо. - Да, пол мог бы быть и почище, - соглашается змей. Видит все, замечает, ничего не укрылось, даже то, как полыхнула на миг Весна, от движения в ее сторону. – А хозяйка поласковей. - А чудовище и повежливей! - возвращает любезность хозяйка. И напоминает себе еще раз, что только что указывала на дверь. - Да я сама вежливость! Вот, смотри, прямо сейчас. Ты ведь говорила, чтоб я убирался? - Ага, говорила. Но как-то ты не спешишь. Эян очень резво подымается с пола, рывком – какая же все-таки легкая эта Весна – садит ее на ларь. Показно поправляет ей волосы, сдувает мелкое перышко, что каким-то образом прицепилось. Оглядевшись, благо, зрение точно в полном порядке, подхватывает свою куртку и направляется к двери. Что он сейчас делает и с чего б это вдруг припекло, сам не знает. Ну, не обида же, в самом-то деле. Знал ведь заранее, что характер не сахар, мало того, заранее был уверен, что отгребет, и не раз. - Не верю своим глазам! Неужели! – Весна фыркает, буквально в глаза насмешкой. Но и ей вдруг не по себе, будто что-то внутри оборвалось. - Ужели! - огрызается змей. Взмах руки на прощанье – и в этот раз Эян удаляется через дверь. Но не проходит и двух минут, всего-то успела она отругать себя за все, что смогла припомнить, змей, мрачный, без привычной своей улыбочки тонкой, опять на пороге. - Давай-ка с начала. - С которого? С пирогов? - Не-не-не, вообще. С самого начала. Весна не успевает даже как следует изобразить недоумение, только бровь заломила и спросить собиралась что-то, как Эян жестом ее останавливает: - Уговор я помню прекрасно. Собственно, только из-за него с тобой говорю, а не в охапку сгреб и забрал. - Куда? – интересуется Весна с самым невинным видом. - Домой, - заявляет змей, не моргнувши и глазом. - А не забыл, что там, в твоем доме, как там его зовут, Тор? Или забыл? Еще, вроде как, ты у Северина на побегушках, в любое время призвать тебя может, и ты побежишь как миленький выполнять? Да вот хоть сейчас, и договорить не успеешь. - Здоров я болтать, - змей с досадой закусывает губу, и ведь правда забыл, только и мыслей было, чтоб первым успеть, обойти. Прямо сейчас, пока чудом каким-то те, кто вмешаться готов был, столкнулись на перекрестке. Если на то пошло, то и на затеянную игру, с обещаниями, кто за кого решает, он сейчас готов наплевать. Не до игр. Столько времени потерял – страшно подумать. - Смотри, - змей, не касаясь, проводит ладонью ей по лицу, задержавшись на лбу немного, резко щелкает пальцами, отвлекая жестом и звуком, и губы его тем временем шепчут беззвучно слова на неведомом языке… То, что происходит следом за этим, Весна после не раз и не два пыталась понять потом. То безумие, которое ее с головой затопило. Бешеное, до ломоты, до хрипов и судорог пламя, жажда, которую не утолить, огненный смерч, сминающий на пути своем любые сомнения и препоны. И он, ее единственный бог и властелин, в вихре пламени этого, коснуться которого – нет выше блаженства, нет счастья другого, только б приникнуть к телу его… Чего он желает? Чтоб она последовала за ним? Да хоть на край света. Щелкнули пальцы, прошлась ладонь чужая по лбу, снимая, стряхивая с нее наваждение. - Видишь? – почти касаясь ее лица, шепчет ей змей. – И так тоже бывает. Ты взялась решать за себя? Вот и реши. Весна постепенно приходит в себя, мучительно отмечая все обстоятельства, из которых, пожалуй, ее нагота далеко не самая стыдная. И насколько жарким было только что пламя, ее охватившее, настолько же холодно стало сейчас, когда оно схлынуло, до озноба. Рассеянно отмечает, что вдруг оказалась укутанной в собственный зимний тулуп, а змей усиленно растирает заледеневшие ее ступни. - Что это было? – размыкает она молчание. Только бы он перестал так смотреть, как лекарь на неизлечимо хворого. Невыносимо. - Почти как с водой, - откликается змей. – Власть, подчин, морок, называй как угодно. И до Весны внезапно доходит. - Получается, квиты, - выдыхает она. И так хочется свернуться клубком, закрыть глаза и забыть все, что случилось, напрочь. Но змей ловит ее за пятку, и Весне ничего другого не остается, как или затеять еще одну свалку, на что совершенно нет сил, да и желания никакого. Или все же решиться и глянуть глаза в глаза. - Собирайся, времени нет, - сообщает ей Эян. – Или не собирайся. Она понимает правильно. Выбор не в том, бросить как есть или нет. - Слушай, я… - Ты поняла, ты больше не будешь, и я воздержусь, - скороговоркой заканчивает змей. – Теперь ты меня слушай. Здесь ведется игра. Большая игра. - Я знаю, - кивает Весна. Именно так Эян и говорил, пока она его в омуте полоскала. - А я собираюсь сыграть свою. Пока это еще возможно. - А Горан? - Спор на него закончен, как я понимаю. Но если это так важно, разберемся потом и с ним. Но собираться им не пришлось. Как была, босую, в тулупе на голое тело, Весну змей увлекает – хотя, верней сказать втаскивает на горище, под самую крышу, как только вдвоем не свалились с не очень-то крепкой лесенки, до которой у Горана все руки никак дойти не могли. - Доигрались, - кривится Эян, но сам аж искрится азартом. И вслед этому замечанию раздается стук в дверь. Змей протискивается между пыльным, затянутым паутиной хламом, и Весне приходится не отставать ни на шаг, так крепко вцепился он за запястье. Попутно она успевает еще удивиться, насколько уверенно действует Эян, точно знает, куда направляется и зачем. Она-то, по простоте, решила сперва, что он собирается спрятаться – глупей не придумаешь. А выход отсюда только один, и он в доме, и если бежать через горище - это разве что крышу в каком-то углу разобрать, и дело такое времени требует. Дурная затея, бессмысленная. Тогда уже через окно было б верней. Целью блужданий оказывается сундук. Потемневший от времени, окованный полосами железа старый дедов сундук. Только замок сверкает как новенький, и только лишь для того, чтоб открыться, как только Эян шепнул ему пару слов. - Ты был уже здесь, – догадывается Весна. - Тсс! Пробегал как-то мимо, - змей роется в старом шматье, под руку попадается то рубаха, то шапка, то сапоги, и наконец-то находится пояс, тот самый, который он и искал. - Не знаю, что там за хитрости с рубахой и сапогами, но лучше надень. Сил нет никаких смотреть на тебя, знаешь ли. И пояс. Вот его обязательно. - А с поясом, получается, знаешь? – Весна, не долго думая, споро натягивает одежу, еще и штаны прихватывает из сундука, не май месяц же, да и в мае случаются холода. И по обыкновению своему, отвлекается на сотню разных вопросов. Занятно, что вещи в полном порядке, ни затхлости, ни обветшания. Занятно, что сели так ладно, будто по меркам пошили их. Одна несуразица, это все же мужская одежда, не женская, а дед и повыше был, и пошире в плечах, и все это точно не могло так долго храниться, или тем более, заранее подготовлено быть. И что там ответил Эян - пролетает мимо ушей. - Странные вещи, - бормочет она, наконец-то дойдя до пояса, которым придется, видимо обмотаться не раз, такой он длины непомерной. Но сей же момент слышится скрип, и становится ясно, что кто-то дерется на гору. - Завязывай, - требует Эян свистящим шепотом, и сам же выдергивает концы, вяжет узел и затягивает так туго, что она едва сдерживает возмущенный, болезненный вздох. Сундук остается открытым, им едва-едва хватило времени, чтоб отпрянуть в сторону. Хоть, по правде сказать, это сомнительное укрытие. Прятаться негде. Разве что детям, да только когда это было еще.