зарисовки

Ветер перебором пробежался по верхушкам деревьев, стих на секунду, словно раздумывая над выбранной мелодией, вздохнул и резко взял первый аккорд непогоды. Бог отвел захлестнувшую лицо льняную прядь, тяжело оперся на покосившегося идола. Провел узловатыми исхудавшими пальцами по глубоким трещинам рассохшегося дерева, зашелся в глубоком грудном кашле. Он умирал. Умирал вместе с последним человеком, который еще помнил о нем, и вера тлела где-то на краешке почти ушедшего за грань сознания. Полуистлевшее ожерелье, сплетенное из бересты, рассыпалось от осторожного движения. Бог растер между пальцами древесный тлен и опустился на землю. Прислонился спиной к собственному идолу и, закрыв глаза, погрузился в воспоминания. Как же давно это было… Он просыпался ранней весной, в тот самый момент, когда начинала звучать первая капель. Вдыхал еще морозный воздух и улыбался самым нетерпеливым девушкам, которые пробирались по едва заметной тропе, утопая по колено в снегу. Девушки виновато и торопливо кланялись Старшим богам и обнимали его, надевая на шею идола Дар. Жарко делились тайным, оглаживая искусно вырезанные из дерева кудри, смущенно касались свирели, шептали имя желанного суженого. Спрыснув молоком губы болвана, робко прижимались к ним своими устами и, охнув, отступали, почувствовав в ответ человеческое тепло. И удирали, взметнув потяжелевшим от мокрого снега подолом, принимая бешеный перестук собственного сердечка за погоню. Бог хохотал им вслед, подражая пересвистам пичуг, и виновато косился на Старших. Любовь приносила свои дары первой. Пусть и путая обряды, пусть и дары были самые скромные, зато самые чистые. Бог подносил к губам свирель и заводил свою песню. Он нетерпеливо метался среди просыпающихся березок, любовно оглаживал ладонями нежную кору и сочинял новые песни, которые потом, приняв человеческий облик, заведет в праздничных хороводах, выбирая себе пару. Сорвет первый робкий поцелуй и заберет сердечко в Дар. Ветер швырнул в лицо задумавшегося бога лесной сор, вырывая из воспоминаний – ветер не любил богов, тем более терявших силу. Бог не заметил пренебрежения, уйдя по тропе памяти слишком далеко. В ту весну к нему пришла не девушка. Перед идолом остановился парень. Он даже не взглянул на Старших богов, шагнул к идолу и хмуро уставился на лик болвана с застывшей легкой улыбкой. – Смеешься надо мной? – глухо поинтересовался он. – Хохочешь? Бог с удивлением рассматривал невиданного гостя, который, казалось, совсем не испытывал трепета, не хотел от него ничего, не принес Дара. Зачем же он тогда пришел? – Забери! – парень распахнул добротный полушубок, рванул рубаху, обнажая грудь. – Не хочу я, слышишь?! Не нужна твоя Любовь. Забери! Умоляю! Всю душу выело… Жить не могу! Бог замер в нерешительности. Он первый раз видел Отказчика. Нерешительно оглянулся на Старших и подступил к человеку, касаясь его нахмуренного чела, проникая в мысли, ища образ той, что извела так сердце. Но не было там ни тоненькой девушки, ни статной молодухи, никого не было, кроме голубоглазого юноши, играющего на свирели. Вот как… – Жить не могу! Погублю себя, да и его погублю… Слышишь?! Забери! Я жизнь тебе отдам, хочешь? Человек сдвинул рукав полушубка и резанул по запястью ножом, окропляя теплой кровью дерево. Капли непринятой жертвы покатились по равнодушному лицу идола. Бог нахмурился. Глупый человек! Разве можно убить любовь? Он дунул на раскаленные угольки сердца, раздувая из них пламя… Сколько раз проклинал Бога этот человек… Но вера его была крепка и не размыли ее годы. Сколько раз он пытался переломить судьбу и притушить пламя, разожженное в его груди. Не получилось. И дети его продолжали носить в себе часть того пламени, не давая угаснуть вере. Этот последний, с которым умирала вера, тоже страстно молил забрать любовь… Глупые люди… Ветер печально дунул в застывшее лицо бога и присыпал его листвой. Поднатужившись, он уперся и свалил на бок столб трухлявого идола, теперь забытого навсегда.