зарисовки

– Дура моя – Ягодка! Анатолий застыл перед зеркалом, наткнувшись на посеревший от злости взгляд Сергуни. – Был он изящен, К тому же поэт… – продолжал яриться тот. Темные брови Сергуни напоминали разрубленную пополам птицу – в ту и другую сторону по крылу. Сергуня нахмурился – птица срослась. – Злишься? – холодновато поинтересовался Мариенгоф у зеркального есенинского двойника, буравящего тяжелым взглядом спину Анатолия. Только дернувшийся нервным тиком уголок рта выдавал сконцентрированную внутри собственную злость. Хрусткую и холодную. Инеем покрывшую сердце, вымороженное в одиночестве в этой большой, захламленной потертой мебелью комнате. – Ты же сволочь из сволочей, как тебе не стыдно, собаке, залезть под юбку и забыть меня? Дюжину писем я тебе отправил, а ты в ответ ни гу-гу, – сменил тактику Сергуня, превращаясь из обвинителя в просителя. Даже взгляд Есенина потеплел, вновь поголубел, стала заметнее покрасневшая кайма век, глубже синева под глазами. Анатолий, задрав подбородок, потуже затянул галстук, словно перекрывая доступ словам, готовым вырваться из горла и расплескаться горячей обидой, ошпарить до кости этого мерзавца. – Ты думаешь, я забыл тебя? Ни на минуту! Каждый день я говорил себе: вот сейчас Мариенгоф пошел в магазин, теперь домой, вот приехал Гришка и Сашка и т.д... Даже стыдно, что так по-чеховски, – Сергуня фыркнул и опустил тяжелую кудлатую голову. Толя сжал кулак, подавляя желание по-бабьи вцепиться в золото кудрей и оттаскать за них. Неловко сунул руку в карман брюк, другой тяжело оперся о спинку стула, на секунду теряя выдрессированную надменность. Есенин одним рывком подскочил к Анатолию, уткнулся лбом в плечо, словно всунулся в едва заметную прореху в самообладании Мариенгофа. – Изадора хорошая баба, но врет хуже сивого мерина. Все выдумала: все ее замки и банки... Сидели без копейки, наскребли едва на дорогу домой... Толя, – ладонь Сережи ловушкой опустилась на грудь, накрывая предательски зачастившее сердце Мариенгофа. Анатолий с силой сжал непокорную выю «последнего крестьянского поэта», притянул к себе и уткнулся носом в самое темечко, глубоко вдыхая аромат свежескошенной травы, который неизменно пробивался через любой парфюм. – Я своим сказал, что к тебе иду. Смеялись надо мной... – глухо и влажно ворчал Сережа, уткнувшись в ключицу. – Но я все равно пришел. «Растопил. Развезло», – хмыкнул про себя Мариенгоф, чувствуя, как треснувший сердечный лед острым краем полосует едва зажившую душу. (в тексте использованы цитаты из писем С. Есенина и работ Мариенгофа)