зарисовки

– Ты не прав. Тонкие беспокойные пальцы следуют за неровным краем кофейной чашки, словно пытаются сгладить эту нарочитую, выпирающую, ложную «хендмейдовость». – Ты не прав. Историческая эпоха не в состоянии убить какое-либо направление в искусстве. Она... – руки взлетают над столом, пальцы будто переминают ткань задымленного воздуха, пытаясь нащупать нужное слово. – Она способна только заточить острие, стесать все лишнее, иногда до кости. Но именно этот оставшийся костяк и есть основа. Понимаешь? – Ты сейчас говоришь о том, что нам необходимы пресс и рамки для создания концентрата? ГУЛАГ компенсируется нонконформистами, Шаламовым, Солженицыным? – Сахаровым... – Довлатовым? – ехидно подсказываю нового фигуранта списка. – Ну, не-е-ет… – морщишься то ли от дыма раскуренной сигареты, выедающего глаза, то ли от предложенной кандидатуры. – Ты еще Лимонова предложи. – Почему нет? Хайпер лишается права на талант? – Стоп-стоп! Давай не будем сейчас уходит в абсолютно бесперспективную дискуссию о том, что есть талант, – смеешься, отмахиваясь от внезапного поворота. – Почему нет, тогда мы просто будем говорить о дне сегодняшнем, а не про «выставку такелажников». Что есть искусство сейчас? Есть ли оно? Или все уже погребено под лапой арт-мафии? – Хорошо, тогда личный вопрос: как ты для себя определяешь, что есть современное искусство, а что нет? – Две вещи: профессионализм и принцип удовольствия. Вот, кстати, про удовольствие. Что мы тут делаем? – я с недоумением обвожу зал кофейни с псевдодомашним дизайном. – Курим, – виновато тушишь сигарету в переполненной пепельнице. – Сейчас проблематично соединить две, казалось бы, созданные друг для друга вещи: кофе и сигареты. Тоже своего рода ограничения... Рамки. Расширение чьих-то прав всегда идет за счет сокращения других. Да что такое? – хмыкаешь, досадливо хлопнув ладонью по столешнице. – Мы скачем с тобой с темы на тему как зайцы. Давай определимся с огородом, который будем городить? – У нас просто мало времени, – грустно улыбаюсь в ответ и киваю на твой телефон, лишенный голоса и вибрирующий от негодования на искусственно обшарпанной столешнице. – Мало, – закусываешь губу и переворачиваешь телефон. – Улетаешь ночью? У меня очень четкое и странное ощущение, что я разменял крупную купюру по мелочи и спустил ее на ерунду. – Опять вопрос цены. – Я купил много чепухи за горсть медяшек? – Из мелочей и состоит жизнь. – Из мелочей и нереализованного? – Не сбывшегося, которое можно измерить только чувством сожаления. – Чувством колоссального сожаления. И тишина. Тишина, под завязку заполненная молчаливым диалогом. Вопросами, которые время и обстоятельства не пропустили в эфир. Ответами, которые так и не случились. – Черт! – киваешь на опять вспыхнувший немым вызовом телефон. – Я же обещал трип по знаковым местам одной девице из плодовитого семейства индустриальных фотографов. Это она меня атакует. Не хочешь присоединиться? – Я как бы немного не в форме, – киваю на туфли, которые могут и не пережить подобный культпоход. – Норм. Там максимум будет пыльно. Выползаем из полутемного подвальчика и попадаем в интимные объятия осеннего ветра, который тут же ныряет под распахнутое пальто, скользит ледяными пальцами под ворот. Резко одергиваешь одежду, раздраженно вжикаешь молнией, натягиваешь низко на глаза капюшон, отгораживаясь от вечной непогоды и, кажется, что от меня. Под стрекот незамолкающего затвора протискиваемся сквозь лабиринты дворов, пробиваем нарядный фасад и попадаем в другой город с торчащими ребрами пожарных лестниц, ржавыми трахеями водостоков и эрегированными членами, щедро украсившими рекламу микрозаймов. Взбираемся по почти разобранной лестнице под самую крышу очередного «исторического» дома и смотрим на город, затапливаемый кровавым закатом. – Помнишь... – сердито хмуришься в объектив фотоаппарата, который озадаченно стрекочет, снимая нас наряду с нахохленными птицами, облаками, зацепившимися за шпиль, и сморщенной ветром лентой реки. – Помнишь наш первый разговор? – Смутно, – признаюсь, рассматривая твоё лицо в густеющих сумерках. Умирающий день удлиняет тени, превращая глаза в темнеющие провалы, делая линию носа тоньше, рисунок рта строже. – Про постап, конкретнее – свой последний день. – Точно. Я сказал, что не буду никуда бежать, звонить, пытаться что-то исправить. А ты сказал, что попытаешься все-таки отгрызть у жизни то, на что не осмеливался. – Да. Ты сказал, что умирать лучше с сожалением, но не с разочарованием. Цена вопроса. Твои скулы окрашиваются то ли румянцем, то ли закатом, добравшимся до нашего чердака, твоя рука опирается на моё предплечье, и я чувствую тепло губ и сложный смешанный вкус табака и кофе. Фотоаппарат на секунду затыкается и потом взрывается новой очередью.