зарисовки

А что первая любовь? Про нее-то вспоминать неловко, а уж рассказывать… Это потом, когда стал старше и циничнее, все про себя того, пятнадцатилетнего, перепуганного и запутавшегося, понял. Случайно опрокинулся в эти «запретные воды» детства, разбередило память, всплыло, и стало все яснее ясного… А тогда… Эх… Значит, про Ежа. Лето тогда стояло одуряюще жаркое. Знаешь, когда воздух дрожит и монотонный стрекот цикад будто усиливается акустикой вымирающих в полдень дворов. Мать окна занавешивала мокрыми простынями, а они надувались парусом под порывами горячего ветра и просыхали буквально за секунды. Выползал я из своего «корабельного» дома либо рано утром, когда край жгучего солнца только угадывался за горизонтом, либо поздно вечером, когда оно уже ухало за край и оставляло после себя плотный темный ком душной ночи. Мчался сломя голову к городскому пруду, чтобы хоть как-то сбить накопленный жар, «стукнуться» с Ежом или пару часов погонять в футбол тут же, рядом, на выжженном и утоптанном до асфальтовой твердости берегу. Значит, про Ежа… Вот кручусь вокруг, топчусь, а начать не могу. Мы знакомы были, кажется, всю жизнь. Даже на фотографиях всегда, хоть сбоку, но влезет в кадр его светлая макушка. И только в последний год, когда родители вдруг переселились из девятиэтажки в собственный дом, в мою жизнь стало забредать странноватое на вкус чувство одиночества, которое сначала вызывало в душе легкую рябь недоумения, а потом вдруг оборачивалось тоской, и я моментально срывался с места и летел, сбивая встречным воздушным потоком эти неприятные эмоции. Махом взлетал под самую крышу старого дома и нетерпеливо скребся в такую знакомую дверь. Еж тут же выскакивал навстречу, на ходу одеваясь, обуваясь, застегиваясь, и мы катились вниз, и вслед по лестничным пролетам летел голос его матери, требуя… А что требуя, мы уже не вслушивались, потому что каким-то чудным образом за тот короткий промежуток времени, пока мы не виделись, у нас успела накопиться масса новостей. Но то лето… да, оно было особенным. Но все по порядку. Сначала про такое странное имя, больше похожее на прозвище. По-настоящему его, конечно, звали немного иначе: Ежи, польские корни, все дела… Но оно очень быстро обрело ласково-колючее значение и прилипло намертво. Так вот, об эти его корни я и споткнулся. В то знойное лето Еж вдруг стал всерьез заниматься польским. Пропадал на своих бесконечных курсах, залипал в тетрадке с домашками. Порой, фыркая, выдавал смешные шуршащие словечки. Я болтался рядом, не зная, куда и приспособить эти монотонные бесчисленные часы ожидания. Отвлекал, конечно, как только мог, и за это ласково, но твердо был выдворен за порог на время домашек, которые стали занимать все больше и больше пространства, чувствительно оттесняя меня на периферию. Я обижался, бурчал, взрывался язвительными кислотными комментариями, просил, соблазнял, шантажировал, требуя от Ежа утраченное «вместе». Еж отшучивался, извинялся, посылал меня, извинялся снова, но танком пер в сторону польского. Я проигрывал, демонстративно отмахивался, но неизменно каждое утро и каждый вечер оказывался на берегу пруда и, если Еж так и не появлялся, с остервенением забивал крученые голы. Почему я не задавал главный вопрос: зачем ему язык? Ну, это было понятно. Тогда все отчаянно налаживали полуистлевшие семейные узы в надежде смыться из нашей бедной страны. Это было понятно, но настолько неосознаваемо… Тогда время идет по-другому и кажется: год равен жизни… И вот эта смутная перспектива, на пути которой была масса преград… Вот так я был отчаянно, но осознанно слеп и глух. Но у них, к моему величайшему горю, все выгорело, и маленькая двухкомнатная квартирка моего друга стала растаскиваться прямо на глазах. Что-то продавалось, что-то пристраивалось по знакомым, что-то тщательно упаковывалось… В общем, ощущение в доме было похоронным, может, поэтому его мать и не возражала, когда Еж вдруг резко забросил польский и буквально поселился у меня. Вот это грядущее расставание словно до предела натянуло что-то в душе. Серьёзно. У меня в груди звенело, а в ушах закладывало от тех кульбитов, которые мы выкидывали в последние дни до отъезда. Но никуда не денешься. Натикало. Помню, как мы с Ежом, отмытые и причесанные, хмуро сидели за столом, накрытым в пустой квартире. Да и что это был за стол. Франкенштейн, собранный из соседских столов и стульев. Еж молча расковыривал вишневый пирог на своей тарелке, да и мне кусок не лез в горло. Еж кивнул на дверь, и мы потихоньку выползли из набитой людьми квартирной утробы. Кружили и кружили по улицам придавленного густой жаркой ночью города. Тьма внутри и тьма снаружи. Н-да… Тонкокожие подростки, мы еще тогда не обросли шкурами цинизма, позволяющего понять, что завтра будет новый день. Нам казалось, что это самая Последняя Ночь. И хотелось расцарапать, разворотить грудину и выпустить в ночь этот визг перетянутой струны, что там вибрировала. Выкрутили мы к пруду. А куда ж еще? Забились под полог серебристой ветлы, которая полоскала свои ветви в темной густой воде, как в нору, и прижались друг к другу. Слов таких не было, чтобы вместили все, что рвалось наружу… Я даже не скажу, как так получилось, как так вышло, что я его поцеловал. Только помню, что поцелуй вышел неловким, кипящим и основательно просоленным. Вырвался я из-под этой ветлы как ошпаренный. Рванул куда-то, зачем-то… Проводить к поезду не пришел. Стыдно было, и от этого стыда перегрыз ту струну, что тянула меня к Ежу… Вот такая она была — первая любовь.