Вечный огонь

      Разочаровываться в окружающем мире Кисе Рёта начал слишком рано — ещё в средней школе, и, пожалуй, слишком быстро. Резко скакнувшее самолюбие достигло отметки «совершенство» за неопределённо короткий промежуток времени; не сказать, что совсем необоснованно, но слишком уж непоколебимо. Идя по дороге под восхищёнными взглядами неискушённых школьниц, которые в жизни пока не видали звезды ярче Рёты, Кисе сверкал привычно налепленной на красивое лицо улыбкой, говорящей о том, что её носитель всё про себя прекрасно знает. Уверенность в собственной исключительности не рождается просто так, в большинстве случаев, и блондин бы и усомнился, да вот окружающие не позволяли. Внеплановый тест? Все знают, кто напишет его на максимум баллов. Зачёт на физкультуре? Что же, лучшие результаты по всем видам нормативов только у одного человека в классе. Может, организация постановки на школьной сцене? И вновь известно имя главного героя, которого после представления засыплют розами. Если и была в жизни сфера деятельности, где Кисе бы не был лучшим, то он её просто не знал.       Зато знали другие и сообщили об этом совершенно некорректно: мяч прилетел из ниоткуда, вмазав местной знаменитости по лбу, так что тот осел на землю от удивления — кто вообще посмел? А виновник лишь кривовато посмеялся, извинившись через пень-колоду, и, забрав мяч, устремился обратно в мир, который Рёта пока ещё видел только краем глаза.       В общем-то, если Аомине и был тем, кто поставил под сомнение уверенность Кисе в своих силах, то он мог лишь сказать ему спасибо. Не то чтобы ему нравилось проигрывать и ставить под удар свой несомненный авторитет, но просто быть рядом с равными всегда приятно. На площадке нет щенячьих взглядов и заискиваний; есть только товарищи по команде, жёсткая, выматывающая игра, и этот невероятный момент, когда мяч закатывается в корзину, покрутившись на кольце. Впервые ощутив азарт, Кисе задохнулся от упоения и восторга, а Аомине, тогда ещё бывший почти адекватным, поддержал понимающей улыбкой и болезненным тычком в бок. Обида? Никогда. Глядя в спину Аомине, догнать которого было невозможно при тогдашнем уровне, Кисе Рёта больше не чувствовал себя беспрекословным королём и лидером; в душе его вспыхнул уже еле тлеющий огонёк азарта, и началась извечная погоня за победой, удовлетворить которую не мог ни один выигранный матч. ***       Если бы кто спросил, верит ли он, что так будет всегда, Кисе бы без сомнений ответил: «нет». Шли годы, мелькали дни, забитые тренировками, учёбой, новой и так нравящейся работой. Кисе чувствовал, как неудержимо меняется его существо, и как неотвратимо меняются люди, показавшие ему волшебный мир баскетбола. Этот невозможный, невероятный Аомине, когда-то зажёгший в нём искру, с таким же успехом загасил её внезапной холодностью и собственным разочарованием в баскетболе как таковом. День, когда это произошло, Кисе пропустил через себя, заставив память выкинуть болезненное воспоминание, в котором его друг уже не такой яркий, каким был, и где баскетбол уже не доставляет столько же радости. Этот день он не вспоминает и в самые худшие свои времена, навсегда позабыв, отчего же Кисе Рёта, так стремившийся быть похожим на него, вдруг становится кем-то другим: может, чуть более взрослым и отстранённым, и — только лишь может — чуть менее живым.       Нахлынувшее волной разочарование он тоже старается не тревожить. В жизни есть куда более важные и волнующие вещи, чем баскетбол, и не такому, как он, беспокоиться об отсутствии оных. Собственная исключительность по-прежнему не ставится под сомнение, особенно с уходом звезды Аомине Дайки за горизонт. Когда они все расходятся в разные школы, Кисе не чувствует сожаления — только облегчение оттого, что больше его не будет волновать количество очков на циферблате после финального свистка. В своём деле он один из лучших, и — вера в это продолжает гореть вечным огнём — когда-нибудь он покажет Аомине, что такое настоящий баскетбол. ***       Старшая школа не кажется таким уж жестоким испытанием: его персону тут знает каждая собака. Вновь, когда он вышагивает по улице, всюду слышатся восхищённые вздохи, и это лишь капля в море. Кисе осознаёт свою популярность и превосходство, но умело маскируется под дружелюбием и лёгким нравом. Всегда будь немного как все — это кредо он повторяет регулярно как основу основ. База к тому, чтобы расположить к себе людей, состоит в том, чтобы быть как они — или, чуть лучше. Ближе к народу, вот и вся премудрость. Руководствуясь этим нехитрым правилом, Кисе Рёта уверенно завоёвывает звание местной знаменитости — в очередной раз, — и обзаводится небольшим фан-клубом, к которому каждый день всё прибывает. Конечно, всегда есть завистники, но их количество столь ничтожно, что воспринимать всерьёз просто глупо. У вечно занятого Кисе есть дела и поважнее, чем распыляться на происки мелких неудачников, и он каждый день уверенно входит в школьные ворота, мгновенно озаряя лучезарной улыбкой серые будни старшеклассников.       Аомине он почти не вспоминает. Смирившись с утратой, Кисе прёт напролом, не намереваясь терять время на оплакивание безвременно почившей дружбы-соперничества и сетовать о счастливых временах. Аомине уже не вернёшь, он безвозвратно изменился — это Кисе повторяет про себя, ощущая горечь от несправедливой правды, но заставляет себя перестать жалеть. Пройденный этап нужно с лёгкой совестью отпустить, и он делает это, скрепя сердце и становясь ещё более чужим самому себе.       В конце концов, время лечит, думается ему. А второй такой экземпляр, как Аомине Дайки, не найти на всей Земле.       Конечно, второго такого нет, и не будет, но Кисе с удивлением смотрит на фигурку своего нового капитана, и ощущение узнавания трепещет внутри загнанной птицей. Капитан же смотрит исподлобья, намереваясь произнести что-то очень нехорошее — Кисе просто нутром чует, — а команда толпится неподалёку, явно предвкушая зрелище. Видимо, на этой баскетбольной площадке свои правила, и, будь ты хоть сто раз тот самый Кисе Рёта, это не послужит достаточным оправданием за пропущенный мяч. — Значит так! — рявкнул капитан, — тренировки каждый день, я повторяю, каждый — и никаких записочек от мамы! Любой пропуск будешь отрабатывать с тройной нагрузкой, и оправдания не принимаются. Не пришёл — значит, умер, или же я устрою тебе индивидуальную программу на ближайшие дни. Поблажек не жди, или выметайся, — тут капитан сощурился. — Кем бы ты там не был, халявить у меня не выйдет.       Команда у него за спиной закивала, подтверждая слова, а капитан рыкнул, не оборачиваясь: — А вы чего встали? Марш отрабатывать пасы!       Кисе и моргнуть не успел, как все игроки поспешно ретировались, оставляя его один на один с плюющимся ядом капитаном. Слегка опешив от подобного вступительного слова, он неуверенно попытался улыбнуться, дабы разрядить обстановку, но легче не стало. Улыбка, разрушающая стены между ним и всем вокруг, на капитана не произвела впечатления. — Чего лыбишься? — поинтересовался он, сложив руки на груди. — Что-то повторить? — Да нет, просто... — Кисе замялся, подбирая слова, — просто я думал, меня ожидает приветствие и напутственные слова, вроде того. — Ах, ну да, добро пожаловать, — буркнул капитан, — смотри, не помри раньше времени. Мы возлагаем на тебя большие надежды, если ты и правда так крут, как говорят. — Думаю, так и есть, — сказал Кисе, уже начиная привыкать к хмурому взгляду. — Это я лично проверю, — пообещал капитан, и обещание своё сдержал не один раз. ***       В общем и целом старшая школа не так уж и богата на события: учёба, работа в модельном агентстве, хоть как-то разбавляющая рутину, да бесконечные тренировки. Каждый день как девять кругов ада со своим персональным чёртом, который не достаёт и до плеча, но бьёт со всей дури за каждую промашку. Опоздал на пару минут — штрафные круги по залу. Пропустил подачу — отрабатывай пасы с такими же неудачниками до посинения. А если имел наглость и вовсе не явиться на тренировку, то тут уж туши свет: капитан лично изобретёт для особо умных наказание, достойное его изощрённого садистского ума.       Баскетбол не стал тяжелее, но приобрёл некую остроту. Кисе, ожидающий лёгких командных игр и полного восхищения со стороны тренера и команды, оказался приятно удивлён непредвзятостью капитана и общей атмосферой. Он чувствовал, что его уважают, и это заставляло выкладываться на полную, а отсутствие мерзкого налёта бездумного обожания делало процесс достаточно удовлетворительным. Конечно, сравнивать это с тем, что он испытывал в средней школе, было бы уже слишком, но притерпеться можно. И не сказать, чтобы Рёта так уж сильно разочаровался в баскетболе как таковом; скорее, в скатившейся во что-то непонятное игре Поколения Чудес и в отвращении к собственному месту в нём. А раз уж в Кайджо вдруг повеяло свежим ветром, раз уж у него появился новый статус, то — Кисе в тот момент вспоминал Аомине лишь изредка — можно позволить себе сиять здесь и не размениваться по мелочам. Тем более что игру всё равно строили вокруг него вопреки всем убеждениям капитана.       Касаматсу Юкио — уже знакомый всем капитан местного пошиба — был тем ещё персонажем, и Кисе откровенно развлекался, глядя на его не самую высокую фигуру, снующую по всему полю. Конечно, потешаться на расстоянии всегда замечательно, но наступал момент, когда Юкио неизбежно оказывался поблизости, и вот тогда наступал абзац: этот парень ухитрялся придраться к чему угодно в его идеально исполненном броске. Смог просто закинуть? Так иди и сделай данк! И, если уж и тут не к чему придраться, то тренируй трёхочковые до тех пор, пока не будешь попадать с закрытыми глазами. Кисе много раз и безуспешно пытался объяснить, что в Поколении Чудес за трёхочковые отвечал Мидорима; Касаматсу на это плевал и все объяснения пропускал мимо ушей, вручая мяч и пинком отсылая к трёхочковой зоне. На лице его светилась святая уверенность в том, что каждый член команды должен уметь кидать с любого расстояния — ты слышишь, чёрт тебя подери, Кисе? С любого! — а уж сделать данк так вообще задача практически первоочерёдная. Так и получалось, что Рёта отрабатывал с горем пополам идущие дальние броски, а Юкио продолжал раздавать пинки всем желающим и пропагандировать полезность тренировок до темноты в глазах.       Парни стонали, но на тренировки являлись послушно. Более того — это Кисе заметил не сразу — в глазах их читалась преданность своему капитану-садисту и безоговорочное подчинение его авторитету. В чём же фокус такого подхода Кисе так и не просёк, но каким-то образом оказался втянут в процесс, и стал возглавлять стадо баскетболистов, каждый божий день являющихся на заклание в спортзал. Касаматсу же такое поведение воспринимал как должное и лишь кивал в знак приветствия, быстро раздавая задания каждому в отдельности. Кисе, может, и огорчился бы из-за отсутствия внимания, да некогда — когда над тобой висит дамоклов меч в виде обязательных двадцати кругов по залу, времени на душевные переживания не остаётся.       Не оставалось времени и на воспоминания, чему он был безмерно рад. Каждый следующий день выматывал больше, чем предыдущий; падая на кровать и засыпая, Кисе про себя благодарил Касаматсу и его кровожадные методы, выбивающие всё желание вспомнить былые деньки. Какие сожаления, когда тебе с утра на тренировку, даже в воскресенье? Боль во всём теле не давала мозгу расслабиться и унестись в прошлое; честно говоря, Кисе в последнее время мечтал лишь о пачке обезболивающих и крепком сне. Образ Аомине остался где-то на задворках; вместо него в голове засел пугающий чёртик в виде капитана, который возникал перед глазами всякий раз, как желание идти на тренировку куда-то испарялось, а такой грех был присущ, наверное, каждому из Кайджо.       Как бы то ни было, сожалений не возникало. Кисе всё больше убеждался, что сделал правильный выбор: заслуга ли это капитана, или же его собственные шестерёнки в голове сделали своё дело, но баскетбол начал казаться привлекательнее, чем в конце средней школы. Когда твой день напичкан спортом по самое не хочу, когда тебе даже во сне видятся баскетбольные мячи, уже нет сил сопротивляться и думать о целесообразности действий. Может, и есть вещи более важные, чем баскетбол, да только поди докажи это Юкио, прежде чем уйти. Кисе шкурой чуял, что безнаказанно он отсюда не слиняет, да и желания такого не возникало, несмотря на общую загруженность. Тренировки до боли в костях — дело обычное, и ничего, что через пару часов уже нужно блистать на съёмочной площадке. Одноклассники и поклонницы удивляются, как это он всё на свете успевает, а Кисе лишь посмеивается, не собираясь открывать маленький секрет ростом со своё плечо. Касаматсу не тянет на идеал, это уж точно, зато в роли ускоряющей силы подходит прекрасно. Стоит лишь подумать, что пропущенная тренировка может вылиться в недельный ад в пределах спортзала, как тут же и горы можно свернуть в стремлении успеть сделать дела до того, как на горизонте появится Юкио.       Капитан к делам своей командной звёздочки относился весьма скептически, но конкретно ничего не выражал. Журналы с фото Кисе на разворотах, притащенные восторженными девочками на подпись, оглядывал лишь мельком, и на лице его было трудночитаемое отвращение. А затем он выталкивал поклонниц из зала не без помощи тренера, злобно оглядываясь на виновника переполоха, что с невинной улыбкой подкидывал мячик, зная, что сейчас на него свалится гора неожиданных заданий. По мнению Юкио, ты можешь быть исключительным хоть сто раз, но спортзал — его территория, его священное место, и посторонним сюда вход заказан. А тем, кто посмел усомниться и привести нарушителей — пусть и не нарочно, — грозит колония строгого режима, и Кисе как никто другой испытал на себе гнев капитана во всей его силе.       Команда по-доброму посмеивалась, наблюдая как Касаматсу — злобный маленький эльф — опять отчитывает за что-то провинившегося Рёту, сдвинув густые брови над переносицей, а тот стоит и делает виноватое лицо, пытаясь не разразиться смехом. Неподготовленного человека Юкио мог бы и испугать, но привыкший к его заскокам Кисе скорее умилялся внезапным вспышкам недовольства, только если они не сопровождались подзатыльниками и ускорительными пинками. Тяжёлая рука Касаматсу крепко-накрепко вбивала в голову бедняги, как делать не надо, но тот всё равно регулярно лез на рожон. Иногда случайно, иногда специально. Касаматсу заходился в крике — ты пытаешься меня довести, придурок?! — а Кисе глупо улыбался, разглядывая орущего капитана и думая о чём-то своём.       Сокомандники, да и все, кто наблюдал подобное, многое бы дали, лишь бы узнать, что же творится в голове Кисе Рёты в эти моменты. Наверное, больше всех это хотел бы знать сам Юкио, потому что к концу своей пламенной речи он опускался на более низкие тона и заканчивал нравоучения крепким, но каким-то недоумённым подзатыльником. То, что какой-то смертник может сознательно нарываться на него — то есть, на неприятности — казалось слишком уж невероятным и вообще не укладывалось в сознании. Однако Кисе улепётывал после очередной взбучки с подозрительно довольным лицом, чем повергал капитана в полнейшую прострацию и злил ещё больше. ***       Отношения между этими двумя служили поводом для пересудов во всей школе. Для них же всё было предельно ясно и понятно, хотя насчёт себя Юкио порой был не уверен. Кисе же вёл себя так, словно выстроил в голове некую волшебную схему и действовал согласно ей, продолжая ежедневно раздражать и без того раздражительного капитана и сиять на площадке, безуспешно ожидая похвалы. Касаматсу не хвалил — из вредности или же из принципа, что, по сути, одно и то же — и продолжал гонять бедного Рёту до состояния не стояния. Окружающие сочувствующе улыбались Кисе и крутили пальцем у виска при виде Касаматсу, а блондин не обращал внимания, сконцентрировавшись на всепоглощающем азарте баскетбола как на наиболее ценном приобретении в жизни.       Иногда он забывался в игре, превратившись в один огромный нерв, и весь стремился к мячу и победе. В такие моменты Кисе плевать хотел на все загоны Касаматсу: он ощущал, что тело подчиняется лучше, чем раньше, что бешеные тренировки дают результаты; и забивал победный данк, повисая на кольце под визг фанаток. И когда ненужная мишура и желание покрасоваться отходили на второй план, оставляя в голове лишь пульсирующее ощущение бега и жажды погони, Кисе порой мог словить понимающий взгляд Юкио из-за толпы, скопившейся вокруг. Молчаливое одобрение капитана он чувствовал каждой клеточкой, и от этой награды хотелось петь и скакать, как глупому щенку. Если быть откровенным, то Кисе лишь однажды в жизни выкладывался ради кого-то, кроме себя, и Касаматсу был вторым в этом списке, но так ужасно похожим на первого, что Рёта порой пугался такой насмешки судьбы. С другой стороны, Касаматсу лишь в очень немногом походил на запрятанного в памяти Аомине, и уж точно не повторял Аомине настоящего; это знание позволяло улыбаться ему искренне и стремиться быть лучше, чем он есть.       Под бдительным оком капитана расслабляться не приходится, а филонить, когда он отвернулся — это уж совсем ребячество, хоть и часто практикуемое членами этого лагеря пыток. То, что не успевший сориентироваться станет легендой, подразумевается само собой: попал под обстрел — поминай, как звали. В этой игре на выживание друзей и соперников нет, каждый сам за себя, и если товарищ попался на халяве, лучше сделать вид, что вы незнакомы, а то ещё попадёшь под горячую руку. Бедного провинившегося утаскивали на специальные тренировки — словосочетание, повергавшее всех в ужас, — а оставшиеся гадали, сколько же осталось им самим до полного уничтожения.       Кисе, конечно, был как все: капитана побаивался, прятался от его злобного взгляда и всячески искал предлог, чтобы улизнуть пораньше. Вместе с тем он повергал команду в шок своим откровенно нахальным поведением и вёл себя с Юкио так, словно они закадычные друзья. Вернее, пытался: весело с ним здоровался, таскался хвостом всё свободное время, клал руку на плечо и постоянно куда-то звал. Касаматсу громко и яро ругался, безуспешно пытался оторваться от преследований, нагружал навязчивую модель заданиями и сбрасывал руку, но всё это результатов не давало. Кисе не обижался и продолжал налёты на личное пространство, а команда крестилась, видя, как наливается краской и без того не самое приветливое лицо капитана.       Спроси его кто, в чём же причина такого поведения, Кисе бы крепко задумался и не нашёл ответа. Может, сказался противоречивый характер, тянущий на поиски приключений; может, сыграла свою роль первая встреча, оставившая в памяти неизгладимое впечатление. Так или иначе, Рёта был в восторге от своего капитана и не оставлял надежды на продолжении знакомства за пределами зала, пусть даже придётся вцепиться в ногу Юкио и умолять до тех пор, пока тот не сдастся. Кисе знал, каким прилипчивым может быть, когда нужно, и если уж на непробиваемого капитана не действует его обаяние, то пора пускать в ход тяжёлую артиллерию и завоёвывать место по правую руку. Кисе не задумывался о целесообразности своего стремления, руководствуясь лишь принципом «я так хочу». Если уж что втемяшил себе в голову, то он своё получит. Добиваться расположения не впервой, разве что только подобных экземпляров прежде не попадалось. Касаматсу Юкио — первый в послужном списке, не пожелавший примкнуть к ряду друзей добровольно. Что ж, Кисе готов был собственной кровью вписать его туда, только бы дело выгорело.       Ничего не подозревающий Юкио продолжал изрыгать огонь в направлении надежды молодого поколения, а тот уворачивался от карающей руки, поджидая подходящего момента для начала операции.       Шанс подвернулся неожиданно. Каким-то чудом работы в тот день не было, а команда разбежалась по своим делам, удивляясь странно уравновешенному состоянию капитана, что отпустил всех пораньше. Сам же Рёта под раздачу всё-таки попал, ухитрившись вывести Юкио из себя разговором с очередной фанаткой прямо посреди игры, и в наказание был оставлен отрабатывать ненавистные трёхочковые — они, к чести сказать, получались всё лучше. Карты легли так, что был ещё только ранний вечер, а в зале они были одни. Расположившись по разные концы поля, оба занялись своими делами: Кисе продолжал закидывать мячи в корзину, а Касаматсу корпел над графиками, помогая тренеру. Изредка он поднимал глаза, убеждаясь, что Рёта исправно отбывает наказание, а потом снова погружался в неведомые блондину линии и диаграммы. Перерывы становились всё короче, и, в конце концов, Юкио и вовсе уткнулся в свой листок носом, ничего вокруг не замечая. Когда Кисе закинул последний мяч, не промахнувшись, в зале повисла тишина, на которую капитан не отреагировал, поглощённый работой. Кисе нарочито медленно собрал мячи, всё ожидая услышать резкий оклик, но его не последовало. Затянутый графиками Касаматсу не обращал внимания на подчинённого до тех пор, пока тот не положил ему руку на плечо, чуть подавшись вперёд. — Хватит работать, Касаматсу-семпай. — А ты уже закончил, что ли? — хмуро поинтересовался Юкио, не отрываясь от листка, — могу ведь ещё чего придумать, если у тебя есть время надоедать мне.       Кисе вздохнул и аккуратно вытащил листок из-под руки капитана, помахав им в воздухе: — Ещё успеется. Надо же и отдыхать. — Тебе волю дай, так ты и вовсе на тренировки являться не будешь, — хмыкнул Касаматсу, прекрасно зная, что это не так. — И как же ты планируешь отдохнуть?       Кисе мысленно возликовал. Планеты встали в ряд, открыв тайную тропку к сердцу чересчур ответственного капитана, и упустивший этот шанс мог бы с полным правом присвоить себе звание неудачника. — Я собирался сходить с вами куда-нибудь перекусить, к примеру, — рискнул он.       Юкио испытующе прищурился, глядя снизу вверх, и явно колебался. Рёта затаил дыхание.       Касаматсу встал и махнул рукой. — Чёрт с тобой, Кисе, — сказал он, идя к выходу. — Ты и мёртвого поднимешь.       Кисе радостно потрусил за ним, уже складывая в голове предстоящий диалог, в котором они оба вели себя достаточно вежливо, но с намёком на более близкие отношения. В голове у него беседа текла легко и непринуждённо, и он предвкушал вечер с неприступным капитаном с тем же воодушевлением, что и первое свидание когда-то. Другое дело, что любое свидание — просто детский сад по сравнению с времяпровождением в компании Касаматсу Юкио, но этого, к сожалению, Кисе ещё не знал. ***       Воспоминания о средней школе возвращаются так редко, что Кисе уже и не уверен в существовании данного этапа своей жизни. Изредка до слуха долетают знакомые имена, переплетённые с именами новыми, и в этом сочетании Кисе по-прежнему их не узнаёт. Скрылся от глаз общественности Акаши, канул в Лету Мурасакибара, абсолютно вымылся из памяти и без того незапоминающийся Куроко, позабылся строгий Мидорима. Порой Кисе думает об Аомине, но без особого энтузиазма, скорее для проформы, и ему уже не так интересно, как у него дела. Пару раз в месяц он состыковывается с Сацуки, которой, кажется, он по-прежнему небезразличен — как друг, естественно, — и разговаривает на темы, не затрагивающие персону Дайки. Момои и рада хоть на пару часов перестать думать о парне, что ведёт себя, как дитё малое, а Кисе... что ж, Кисе рад, что вообще заставил себя перестать думать о нём.       Когда Момои спрашивает, завёл ли он новых друзей, тут же перебивая себя — конечно, завёл, мы же о тебе говорим, — Кисе довольно улыбается и описывает своего исключительного капитана во всех красках. Сацуки заливается смехом, проглатывая истории об их сосуществовании на площадке, а Рёта испытывает истинное удовольствие, рассказывая кому-то непредвзятому о своей неожиданной привязанности.       Объект привязанности по-прежнему относится к попыткам Рёты завязать близкую дружбу с подозрением, но постепенно сдаётся, потому что Кисе всё равно не переспорить. Периодически встречая Кисе на выходе из школы, Юкио уже только обречённо вздыхает, зная, что его ждёт долгая дорога домой под аккомпанемент болтовни блондина. В том, что ему начинает нравиться такое сопровождение, Касаматсу бы не признался даже себе и под угрозой смерти, а поэтому на лице его вечно недовольное выражение и смертельная скука. Впрочем, Кисе таким не испугаешь: он уверен в силе своего обаяния и природной притягательности сильнее, чем всегда. Касаматсу может корчить рожи и ломаться сколько угодно; Кисе строит из себя простачка, а сам находит лазейки и подбирается к капитану всё ближе, грозя навеки занять нишу возле него. Окружающие смотрят на эти старания как на попытки самоубийства и близко не подходят, опасаясь случайно наступить на мину и нарушить зыбкое подобие идиллии на баскетбольной площадке.       В жизни повседневной Касаматсу не отличается от себя в жизни школьной. Предположения о внезапном преображении капитана и превращении его в кого-то дружелюбного, Юкио безжалостно растоптал на первой же неофициальной встрече вне стен спортзала. Кисе ёрзал на стуле, сидя напротив капитана в какой-то забегаловке, выбранной наудачу, а тот безжалостно сверлил его взглядом, не планируя начинать непринуждённую беседу. Рёта слегка стушевался, даже не зная, что же сказать, но выкрутился, решив пойти по пути наименьшего сопротивления — заговорить о баскетболе. Эта тема беспроигрышная, и Юкио всегда рад пообщаться об очередной стратегии, вот Кисе и обсуждает то, что и так как кость в горле. Глаза у Касаматсу светятся — значит, правильно подобрал ключик — и его несёт в ответ на замечание Рёты о Летнем Кубке. Честно говоря, можно и вовсе молчать: Касаматсу будто разговаривает сам с собой, изредка поднимая глаза на Рёту для молчаливого одобрения, и продолжает что-то воодушевлённо загонять опешившему от такого энтузиазма Кисе. Он еле поспевает за мыслью капитана, у которого будто словесный понос на тему спорта, и не успевает вставить и слова, чтобы поддержать беседу. В конце концов, он просто сдаётся и пьёт коктейль, не вслушиваясь в излияния Юкио, и думает, что не так он хотел провести с ним первую встречу. С другой стороны, а что плохого? Касаматсу выглядит довольным, даже улыбается, что, конечно, не событие из ряда вон, но всё-таки редкое. Так и сидят: капитан, помешанный на баскетболе, и его лучший игрок, которому баскетбол уже как пятая нога. Может, и не самый красивый расклад, да только дальновидный Кисе считает, что всё прошло на ура. Когда Касаматсу изъявляет желание пойти домой, ссылаясь на позднее время, Кисе расстаётся с ним на перекрёстке, еле удержавшись от саркастичного: «Вас проводить?», зная, что тогда рукоприкладства не избежать. Юкио прощается — достаточно вежливо — и летящей походкой удаляется, наговорившись всласть. Кисе, всё ещё под впечатлением от вечера и впервые на его памяти не кричащего капитана, идёт в противоположную сторону, в деталях обдумывая план следующей прогулки.       Признаки улучшающегося отношения уловить было бы трудно, даже если бы Кисе использовал специальную технику. Юкио оставался таким же злобным, требовательным и кричащим, а тон его не потеплел и на полградуса. Посвящённые в детали завоевания капитана сокомандники качали головами, призывая Кисе очнуться и вспомнить, с кем он вообще пытается подружиться, а Рёта на все причитания махал рукой и бегал за Касаматсу не только на поле. Его намётанному глазу были заметны мельчайшие нюансы, которых другие не смогли бы найти даже и при желании. То, что Юкио плюнул и дал ему добро на сопровождение до перекрёстка, где им было в разные стороны — я тебе не девчонка, чтобы меня провожать! — казалось неимоверным прогрессом и отличным знаком. Наверняка были и другие моменты, в которых Юкио, сам того не зная, давал надежду на сближение и поощрял, а Кисе только того и надо было — вцепиться зубами и не отпускать. То, что никуда Касаматсу от него не денется, предопределено: в команде они оба застряли на ближайший год, школу никто менять не собирается, о переезде в другой город и речи не идёт. Любящий баскетбол капитан не уйдёт, пока не надерёт задницу всем командам на Летнем Кубке, а его звёздного игрока никто не отпустит, и сам Юкио в первую очередь. Дружба дружбой, а к делу изволь относиться серьёзно. Кисе и относился: выкладывался на тренировках, почти уже не давая Касаматсу повода поскандалить, а после с такой же ответственностью трусил за ним до знакомой развилки, жужжа над ухом о каких-то отвлечённых вещах. После памятных посиделок в кафе Кисе спорт больше не затрагивал, отнеся эту тему в список взрывоопасных, и фонтан излияний был успешно заткнут. Теперь настала очередь Касаматсу вздыхать и улетать мыслями в высшие сферы, пока Кисе базарит о чём-то приземлённом типа своей работы. Может, его болтовня и не всегда интересна, но время скоротать помогает замечательно; Юкио с лёгкостью фильтрует и отбрасывает весь шлак слов, оставляя в памяти лишь вещи базовые и сердцу модели явно дорогие. И пусть никто не упрекнёт его в чёрствости и грубости, ибо все ключевые фразы прочно сидят в отточенной памяти. Кисе, наверное, никогда и не спросит; но для Касаматсу это дело чести — знать, хотя бы приблизительно, чем живёт парень, с таким упорством ищущий его расположения. ***       Не то чтобы Юкио был не компанейским парнем, просто лицо как-то подводило. Пытаться быть приветливым никогда особо не выходило, а уж улыбка стоила кучи усилий и душевных затрат. Более того, смысла в дружелюбии он не видел, поддерживая хорошие отношения лишь с людьми нужными и интересуясь только определёнными вещами. Будучи заинтересованным в баскетболе, Касаматсу проводил всё свободное время на площадке и не терзался от нехватки времени для похода по магазинам или дружеских посиделок. Мяч да поле боя — вот и всё, что нужно мужчине вроде него. Юкио бы и рад найти человека, которому такой минимум по душе, да вот все вокруг слишком уж социальные и общительные, и стремятся убежать куда-то сразу после уроков. Нет ничего плохого в активной жизни, но, если она проходит не в спортзале, то и к чёрту её — думает Касаматсу, спеша в раздевалку и на ходу отвешивая подзатыльники не успевшим даже накосячить игрокам. Пара человек, с которыми можно перекинуться фразами на перемене да погонять мяч на выходных — вот и вся компания, удовлетворяющая потребность в общении. Нужно ли больше? Его все знают, он занимает своё место в иерархии и не претендует на что-то заоблачное. Дайте только мяч в руки да команду ослов, из которых надо сделать профессионалов, и Юкио готов забесплатно обстряпать это дело. Правда, нет гарантии обойтись без увечий, но это уже мелкие производственные неувязки.       С такими жизненными установками можно было далеко пойти, да только появление Кисе испоганило все планы. Засранец почему-то не испугался жёсткого обращения и не был задавлен авторитетом, что наводило Касаматсу на мысли о скором возникновении желания убить новоявленного выскочку. Да, тот самый Кисе Рёта играл просто замечательно даже по меркам строгого капитана и был на высоте всякий раз, как оказывался в пределах поля. Юкио бы понял и простил — за такие заслуги грех не простить, что уж там, — да только пришедшая звезда вела себя слишком уж активно, что Касаматсу не поощрял ни в коем разе. Будь резвым во время игры, пожалуйста, иначе здесь и никак; только вот после следовало поумерить пыл. Бывалые игроки это знали и на рожон не лезли, а неугомонный Рёта будто находился на вечном празднике жизни, чем повергал Касаматсу в ярость и недоумение. Желания убить пока не возникало, но руки стойко чесались залепить затрещину побольнее за любую провинность. Причин собственной придирчивости Юкио никогда не рассматривал всерьёз, но когда Кисе вдруг начал проявлять интерес и бегать хвостом, понял, что просто пытается включить режим самозащиты и уйти в несознанку. Прикинуться мёртвым, конечно, отличная стратегия, да вот Кисе и мёртвого поднимет — это Юкио испытал на собственной шкуре и сдался под напором, хоть и решив задачу ему не упрощать и вести себя как обычно. Как обычно — это придирчиво, злобно, совершенно эгоистично; то есть, как всегда. Правда, события приняли неожиданный для него оборот, и приступ болтливости потряс не только бедного Рёту, но и Юкио, который от себя такой прыти не ожидал. Списав всё на внезапность, он позволил Кисе пригласить себя ещё раз — чисто для проформы, — и вздохнул с облегчением, когда говорить пришлось не ему.       В какой-то мере, даже если отбросить тему баскетбола, Кисе интересует его тоже. Пусть этот белобрысый пройдоха и олицетворяет собой все те качества, которых у него самого нет, наблюдать всё равно захватывающе. Одна общая тема — спорт — как прочный канат, за который Юкио держится, всегда готовый пройтись по нему снова, если разговор увянет. Если нет, то и прекрасно: говорливая моделька задаст настроение прогулке и ограничит рамки, за которые позже всё равно зайдёт. А капитану и напрягаться не нужно при таком раскладе, лишь молча контролировать процесс обмена информацией и получать удовольствие. Теоретически, именно его он и должен получать, однако Кисе, видимо, кайфует ещё больше, находясь в непосредственной близости от садиста местного значения. Перспектива получить по загривку его особо не страшит, а Юкио вроде и не испытывает позывов к смертоубийству; пока что, по крайней мере.       И если бы кто спросил, что же ему всё-таки нравится в Кисе — должно же быть хоть что-нибудь, — он бы ответил: возможность не отвлекаться от баскетбола. Касаматсу держит прямой курс на Летний Кубок, всякие глупости вроде друзей и девушек не для него, однако Кисе полностью поглощён тем же, и этот факт связывает крепче стального троса. В зале полно народу, но Юкио неизменно кажется, что тут их всего двое, кто относится серьёзно к чемпионату и друг к другу. Кисе — явно, капитан же молча и про себя, но уже без особых ломаний и закатывания глаз. Одним взглядом он говорит: только не смей филонить, и я согласен на что угодно в свободное время. Кисе понимает без слов и выдыхается в погоне за мячом каждый божий день, завоёвывая маленький уголок в сердце поглощённого одним лишь баскетболом Юкио. Качать стат дисциплины — способ не самый лёгкий, но исключительно верный, и возможность получить бонусную концовку приятно греет одной своей вероятностью.       В погоне за расположением Касаматсу Кисе как-то забывает о своём звании местной достопримечательности и искренне удивляется при виде фанаток за углом. Работа, конечно, остаётся на первом месте после тренировок, но её последствия он порой хочет проигнорировать, спрятавшись от особо назойливых девушек в бункер. Чуть ли не через день — записочки и признания за школой, отчего уже откровенно блевать хочется. Натягивая приветливую улыбку, он ровным голосом отказывает, говоря уже заученный годами текст, а в голове только Касаматсу и их планы на вечер — точнее, его собственный план. Девушка плачет, огорчённая, и Рёта вскоре слывёт неприступным чурбаном, но подобное его ни капли не беспокоит. Время нагуляться ещё будет, да и нету пока такой, что бы затронула сердце красавца; не то чтобы притязания были завышенные, просто как-то не срослось. В душе Кисе ещё мальчишка, и отношения, которые он мог бы получить в любую секунду, спокойно меняются на изнурительные тренировки и компанию не самого дружелюбного парня в мире. Бартер, по мнению Рёты, вполне справедливый: дни рядом с Юкио прельщают его куда больше, чем ухаживание за какой-нибудь милашкой, по уши влюблённой в его идеальное лицо. Накрученная популярность оборачивается тылом с завидной регулярностью, и иногда Рёта жалеет, что не может просто взять и стать таким же угрюмым, как с трудом приобретённый друг. Природный оптимизм подпитывает изнутри, и он непроизвольно распространяет вокруг флюиды радости и счастья, привычно принося окружающим ощущение солнечного дня. Один лишь Юкио морщится и говорит: «рот прикрой, муха залетит», остальные же чуть ли не молятся на идола девичьих мечтаний, во всём желая быть похожим на него.       Касаматсу быть похожим не хочет. Его внешность Кисе немного раздражает — как вообще можно быть настолько привлекательным? — и не из зависти, а чисто из собственных установок. Мужик должен быть мужиком; и неважно, что телосложением Кисе похож на профессионального спортсмена и на площадке кого угодно за пояс заткнёт. Блондинистые волосы Юкио с удовольствием бы покрасил во что-то более удобоваримое, а серёжка в ухе вообще перебор, но его совета никто не спрашивал. Кисе стреляет медовыми глазами направо и налево, невзначай подстреливая пару-другую девичьих сердец, а Касаматсу проклинает судьбу, подкинувшую ему такой экземпляр. Мужик ты или кто? — этот вопрос он задаёт про себя, глядя на непозволительно длинные ресницы, обрамляющие глаза модели, и всё мечтает уличить парня в их подкрашивании. Предположение глупое, но Юкио вообще забывает о рациональном мышлении, когда со всех сторон слетаются особи женского пола, как мухи на мёд. В конце концов, укрепившиеся с детства стереотипы так просто не забываются, но Юкио готов мириться со столь притягивающим взгляд товарищем, если тот не будет флиртовать с девочками у него на глазах.       Рёта и не знает, чего хочет добиться, так открыто проявляя расположение к незнакомым девчонкам прямо перед лицом пышущего злостью капитана. Не взбучки, точно — хотя её он уже автоматически заслужил, — а чего-то более осмысленного и тешущего самолюбие. С горем пополам завоевав первые редуты, Кисе не планирует останавливаться: в его интересах лишь полная победа. Вокруг него цветник из щебечущих девушек, с которыми он беседует на автопилоте, периодически освещая жизнь каждой яркой улыбкой. Юкио за их спинами закатывает глаза и бормочет что-то нецензурное, но время тренировки ещё не подошло, и сказать ему нечего. Да и чувство, что рождается в нём при виде столь откровенно заигрывающего с кем-то Рёты не вызывает положительных эмоций; Касаматсу отходит от греха подальше, срывая неизвестно откуда взявшуюся злость на новичке, а Кисе заметно грустнеет. Без капитана этот спектакль уже ни к чему. Однако когда он высвобождается из ведьминого круга фанаток, Касаматсу уже носится по полю, раздавая всем указания, и подобраться к нему всё равно, что переть напролом под автоматной очередью. Под восторженные визги Кисе начинает отрабатывать броски, надеясь, что Юкио проявит свою звериную натуру и придерётся хоть к чему-нибудь, но тот занят на другом конце поля и подчёркнуто не обращает внимания на зарвавшуюся модельку.       Этот постыдный эпизод Юкио выкидывает из головы как недостойный своего внимания уже на следующий день. Не в том он положении, чтобы злиться непонятно за что на своего ключевого игрока; это он доносит до Кисе вполне обычным своим поведением, и тот относительно успокаивается, привычно получив пинок и порцию наставлений. Горькое ощущение исчезло, стоило лишь Юкио вновь стать собой — читай, придирчивой занозой, и Кисе с облегчением приглашает его в гости в очередное воскресенье, а тот с облегчением принимает приглашение. Оба молча соглашаются забыть досадный случай и не анализировать его; но Кисе не может удержаться от обдумывания своего компрометирующего поведения поздней ночью, а Касаматсу разбивает дома пару тарелок в приступе ярости, пытаясь найти объяснение своему.       Когда приходит время пить чай дома у Рёты, оба они уже пережили инцидент и оставили заметки где-то в голове. Кисе и виду не подаёт, что что-то случилось, когда приветливо открывает дверь, а капитан не собирается поднимать эту тему в разговоре. Последнее время они преодолели барьер и теперь могут болтать о чём угодно: Юкио больше не несёт при упоминании баскетбола, а Рёта умеет остановиться, когда речь заходит о работе. Пальма первенства по-прежнему принадлежит Кисе, и тот заливается соловьём при каждом удобном случае, вываливая на капитана кучу ненужной информации и успевая сделать тысячу дел одновременно. Касаматсу же привычно пропускает большую часть мимо ушей, располагаясь на кухонном диванчике и наблюдая за мельтешащим туда-сюда Рётой, который ловкими движениями мечет на стол тарелки и заваривает чай. Подобная проворность не в новинку, но всё так же впечатляет, о чём Юкио, конечно, никогда не скажет; ещё и прикрикнет для придания бодрости и устрашения расслабившегося подчинённого.       Кисе в полном восторге. Щенячьими глазами он смотрит на капитана, соизволившего снизойти до посещения его скромного жилища, и всячески развлекает гостя весёлыми историями из жизни. Будущее с такого ракурса кажется безоблачным: в школе полный порядок, на площадке разнообразие выбора — пинок или подзатыльник — а теперь обожаемый капитан сдался на милость победителя и добровольно пришёл в гости, что Кисе расценивает как весомый шаг к близким дружественным отношениям. Спрашивать Касаматсу он и не планирует — как будто тот сможет в трезвом состоянии и без принуждения признать их укрепившуюся дружбу, — зато в голове его уже сложился длинный и интересный путь к полному завоеванию всех контрольных точек. Победа без борьбы — штука сама по себе не очень захватывающая, и Кисе с высокой колокольни плюёт на тех, кто готов повиснуть на нём по первому зову. Зато непреклонный Касаматсу вызывает неподдельный восторг и желание быть настолько настойчивым, насколько позволит собственная наглость. Сам Юкио, возможно, думает, что его несносный характер и есть тот щит, что отпугнёт ненужных прилипал, однако преимущество оборачивается не в его пользу, когда в жизни возникает совершенно непрактичный и во всех отношениях нелогичный Кисе Рёта.       Когда весь чай выпит, а Рёта уже вывалил большую часть заготовленной речи, Юкио таки решает испортить атмосферу, и достаёт турнирную таблицу. По лицу Кисе видно, что это идея плохая, но Касаматсу никогда не отличался особой проницательностью, а посему не замечает его внезапно мрачного лица. С воодушевлением он раскладывает лист на столе, радуясь шансу пообсуждать любимую тематику, и начинает с упоением водить карандашом по линиям, просматривая будущие схватки. Летний Кубок в этом году обещает быть сложным и захватывающим, хотя бы от одного присутствия игроков Поколения Чудес в списке участников. Юкио с вожделением ждёт встречи с каждым из них, чтобы показать, что и их команда не лыком шита, а Кисе вянет с каждым следующим упоминанием Летнего Кубка и их там непосредственного участия.       Юкио обращает его внимание на некоторые особо важные матчи, но Кисе не нужны напоминания. Острие карандаша указывает прямо на квадратик с надписью «Академия Тоуо», но он и без того смотрел туда достаточно долго. — Если победим здесь и здесь, то выйдем прямо к игре с ними, — говорит Юкио с хищной ухмылкой. — Вот это будет интересный матч. Говорят, этот Аомине Дайки — просто зверь. — Так и есть, — уныло отвечает Кисе, внезапно переставая излучать вечную радость и счастье. День явно собирался закончиться за упокой. — Вы же были в одной команде, — Касаматсу выжидающе смотрит на блондина. — Расскажешь тренеру о нём поподробнее, чтобы мы были готовы.       Касаматсу явно недооценивает масштабы катастрофы, потому что Кисе впервые смотрит на него без особого уважения. Может, капитану и кажется, но на лице его лучшего игрока написана ненависть; к баскетболу, или же к Аомине, или к нему самому. — К встрече с Аомине-чи невозможно быть готовым, Касаматсу-семпай. — Почему нет? Мы выработаем стратегию на основе его стиля, как и всегда... — Это невозможно! — прерывает его Кисе. — Невозможно, понятно? Аомине-чи нельзя предсказать. Его стиль не даёт возможности выстроить стратегию. Можете хоть сто раз пересмотреть все матчи с его участием, но даже у вас не получится придумать что-то действенное.       Рёта необычно мрачен. Для Касаматсу это лицо впервые выглядит так непривычно, без улыбки, и он уверен, что виноват в этом Аомине Дайки. — Разве вы не были друзьями в средней школе? — интересуется он. — Мы всего лишь играли вместе, только и всего, — ровно отвечает Кисе, но Касаматсу всё равно ощущает сожаление, звенящее в этих словах. Ему невдомёк, что за отношения были между этими двумя, и чем всё закончилось, но финал явно был не самый радостный. Как друг или кто-то на него похожий, Юкио испытывает беспокойство, но статус капитана перевешивает личностные привязанности. — И что же нам делать? — спрашивает он, будто надеясь, что Кисе подкинет отличную идею по свержению Дайки с пьедестала. — Не знаю, — тот пожимает плечами, придавленный необходимостью встретиться с ним на площадке. — По убеждению Аомине-чи, победить его может только он сам. — Как глупо, — фыркает Касаматсу, но тут же с серьёзностью спрашивает: — Но у нас же есть ты, да? — Да, конечно, — неуверенно кивает Рёта. — Только вот я ещё ни разу не смог обыграть его.       По пути домой Касаматсу прокручивает в голове их короткий диалог и ему становится не по себе. «Я ещё ни разу не смог обыграть его». Чёрт побери, если и Кисе не смог, то кто тогда вообще сможет? Растущее беспокойство Юкио пытается подавить мыслями о прогрессе Рёты за прошедшее время, но с этими размышлениями проходят и другие: Аомине наверняка не сидел на месте, пока другие тренировались. Аомине наверняка вырос, и если так, то они будут просто раздавлены под его напором.... От этой мысли Касаматсу ёжится и спешит домой, намереваясь выискать как можно больше информации о предполагаемом противнике, чтобы хоть как-то обезопасить команду и быть готовым к неожиданностям. Полной защищённости гарантировать никто не может, когда речь идёт об Аомине Дайки, но попытаться стоит; капитан он, или кто? Юкио постепенно закипает от злости — кем вообще себя возомнил этот умник? — и планирует на клочки его порвать. Для кого — для себя, для команды, или же для непривычно тихого Рёты — этого он сказать не может. В голове его набатом стучит имя проклятого гения баскетбола, и он чуть ли не бежит, подгоняемый злостью и желанием нарыть хоть что-то как можно скорее.       Где-то в глубинах своего дома Кисе разговаривает с Сацуки по телефону, впервые за долгое время затронув неприкасаемую тему. Момои грустна — она тоже видела таблицы — и ей хочется как-то утешить друга, но это занятие пустое. Кисе не нужно сочувствие — в конце концов, они по разные стороны баррикад, — но он просит Сацуки об одолжении, и та соглашается. Рёта имеет право на эту небольшую поблажку, и она говорит с ним о Дайки так долго, как только может. Выговаривать его имя для Кисе странно и непривычно; слоги перекатываются на языке с осторожностью, но ощущение узнавания постепенно захватывает нервные окончания. Сколько он уже не видел его? Сколько не вспоминал? Кисе с горечью констатирует собственную неспособность полностью выкинуть Дайки из сердца, и это ранит больнее, чем день, когда тот превратился в кого-то чужого. — Он играет лучше, чем когда бы то ни было, — говорит Момои, — но знаешь, баскетбол по-прежнему неинтересен для него. Он просто приходит и побеждает, вот и всё. — Как похоже на него, — усмехается Кисе. А что ещё было ожидать от Аомине? Путь исправления явно не для него. Кисе благодарит судьбу, подкинувшую ему подарок в виде капитана, который не даёт расслабиться и загордиться собой. Дайки, к сожалению, удача обошла стороной. — Может, это и к лучшему, что вы играете друг против друга, — с надеждой восклицает Сацуки. — Может, ты сможешь победить, и это его отрезвит. — Разве ты не должна желать победы для своей команды? — улыбается Рёта. — Я всей душой болею за Тоуо и спуску вам не дам, — обещает девушка. — Но если ты сможешь, Ки-чан, пожалуйста, верни ему желание играть.       Кисе бы и рад пообещать ей это, да только оба знают, что шанс тут — один на миллион. Трезво оценивая себя, Рёта признал бы за собой определённые задатки мастера и общий уровень игры, не тянущий на начальный, но против Аомине нужно иметь самую высокую квалификацию; да и то не факт, что это поможет. Иногда Кисе думает, что для победы над ним нужно продать душу дьяволу, и только тогда — не наверняка, конечно — получится обойти этого демона хотя бы на пару очков. И это при условии, что Аомине не совершил подобную сделку ранее.       Надеяться не на кого. В этот раз — он против Дайки, один на один, без вариантов. В этот раз всё гораздо серьёзнее, чем когда они играли на дворовой площадке; в этих воспоминаниях, уже полустёртых и почти позабытых, Кисе видит Аомине с улыбкой на лице, с горящими глазами, кричащего что-то немного обидное, но дружелюбное. Впрочем, это было давно, так ужасно давно, что и не узнать наверняка, не приснилось ли ему подобное. Кисе знает, что Дайки, с которым он столкнётся в ближайшем будущем, не несёт в себе и половины того Дайки, которого он боготворил; он надеется, что сумеет разбудить его настоящего. А если нет.... Тогда он вновь будет повержен, и вечный огонь, поддерживающий его со времён отречения от всего, что связывало их, погаснет; на этот раз — навсегда. ***       Для Касаматсу дело принимает неожиданный оборот, и трудно сказать, в лучшую или худшую сторону. Время летит, и матчи, ведущие Кайджо к роковому месту в турнирной таблице, пролетают один за другим. Последние недели Юкио света белого не видит, закрывшись в спортзале на круглые сутки и тренируясь до упада. Кисе, конечно, там же; наверняка забросил свою любимую работу, чтобы полностью отдаться баскетболу, и понёсся как очумелый, загоняя себя похлеще, чем это мог бы сделать Касаматсу. Тот хочет вмешаться, а повода вроде и нет: лучший игрок исправно тренируется, отдавая всего себя общему делу — что за причина для беспокойства? В любое другое время Юкио и рад был бы такому рвению, да только перспектива маячившего на горизонте матча с Тоуо не даёт насладиться зрелищем активно отрабатывающего броски Рёты. Вмешаться тоже не получается: Кисе не реагирует на замечания, внезапно обособившись от всего, и слова капитана пролетают мимо ушей. Такая резкая перемена ставит Касаматсу в ещё более затруднительное положение, чем обычно, и он привычно клянёт непостоянную натуру блондина; правда, в этот раз, уже с волнением.       Промежуточные матчи не составляют проблемы — Кисе выигрывает их как два пальца, даже не напрягаясь, чисто механически. Радости от победы на его красивом лице тоже не написано; только глубокая задумчивость и толика недовольства, которую Касаматсу упорно силится понять. Подобное поведение Кисе не даёт и ему самому насладиться выигрышем и ещё одним шагом вверх по турнирной сетке, что немного злит и беспокоит. Кисе уходит в раздевалку с каменным лицом, а Касаматсу неодобрительно шагает следом, надеясь, что хоть сегодня Рёта соизволит очнуться и станет прежним. Его надежды вновь не оправдываются, и тот улетает домой чуть ли не самым первым, а Юкио в одиночестве бредёт до злосчастного перекрёстка, удивляясь, насколько же он привык к компании болтливого блондина.       Когда все этапы пройдены, и уже некуда отступать, Юкио, раздобыв столько записей, сколько возможно, усаживает команду смотреть. На экране Поколение Чудес в полном составе, и Юкио знает, что должен смотреть на Аомине, но взгляд его периодически падает на Рёту — совсем юного, но уже тогда невероятно талантливого. Конечно, в той команде и без него есть на кого глянуть, но Рёта, безусловно, как огромное яркое пятно, притягивающее одной своей исключительной внешностью. Касаматсу впивается в него взглядом, забыв, зачем вообще включил запись, и не может оторваться до тех пор, пока кто-то в комнате не ахает. Юкио с трудом переключается на объект, за которым все так завороженно следят, и зрачки его расширяются: Аомине Дайки во всей свой красе делает знаменитый бесформенный бросок, безо всяких усилий загоняя мяч в корзину и победно ухмыляясь. На его фоне команда противников смотрится бледно и почти что жалко; ауру зверя, окружающую Аомине, Юкио чувствует даже при просмотре, и его игроки тоже, потому что все вдруг становятся неуверенными в себе и мрачными. Касаматсу оборачивается на Кисе, чьё лицо поражает: на нём не видно напряжения и озабоченности, как у большинства. Кисе смотрит на экран, а видит, скорее всего, вовсе и не матч; Юкио с изумлением догадывается, что в голове у его друга один лишь чёртов Аомине в те незапамятные времена, когда он ещё был кем-то значимым и нужным.       Эта догадка ранит Касаматсу, но он заставляет себя перестать концентрировать на этом внимание. Если уделять время личным разборкам и согласованию своих потребностей в Кисе с самим Кисе, то можно забыть о победе. Аомине размажет их как масло по бутерброду, даже если Рёта превратится в него самого. «Победить меня могу только я сам»? Касаматсу корёжит от таких пафосных речей, но при взгляде на Кисе его посещает идея; может, не самая удачная, но против Дайки надо использовать все козыри.       Наверное, такая же мысль приходит и в голову Рёте, потому что на просмотрах он больше не появляется. Когда все расходятся, Касаматсу заглядывает в зал, намереваясь сложить мячи и уйти, но в зале он находит Кисе. Тот ведёт игру с воображаемым противником, изящно ведя мяч и совершая обманные движения. Юкио бы и полюбовался немного — на пластику Кисе любо-дорого глядеть — да только подобных движений он раньше не видел. Техника Рёты кардинально поменялась, и такой стиль игры Юкио видит вживую впервые, но в памяти тут же вспыхивают обрывки записей, где Аомине двигался точно так же.       В тот день они идут домой вместе в последний раз перед матчем. На перекрёстке Юкио останавливается и испытующе вглядывается в непривычно сосредоточенное лицо Кисе. — Ты хочешь скопировать его стиль, да? — Весьма проницательно, Касаматсу-семпай, — усмехается Рёта. — Да, я хочу. В конце концов, это и есть моя специализация.       Немного помешкавшись, Юкио всё-таки говорит: — Разве это возможно? Такой бесформенный стиль не имеет определённой схемы. Что ты собрался делать? — Всё просто, Касаматсу-семпай. Нужно всего лишь быть таким же непредсказуемым, как Аомине-чи.       При этих словах в душе Юкио вспыхивает маленький огонёк надежды, подпитываемый видом чрезвычайно серьёзного Кисе. — И ты сможешь? — с долей волнения спрашивает он. Рёта задумчиво смотрит куда-то, прежде чем дать ответ. — Не знаю, — выдаёт он. — Узнаем на площадке. ***       Ещё через много лет Касаматсу Юкио будет вспоминать этот матч. Когда их команды выстроились друг против друга за секунды до свистка, он взглянул на Кисе и не узнал его. Тот смотрел лишь на Аомине, отделённого от них белой полосой, и на лице его было множество эмоций, никак не совместимых с тем Кисе, кого знал Юкио. Сам же Аомине, куда более внушительный вживую, чем можно было ожидать, тоже глядел на Кисе, растянув губы в предвкушающей усмешке, и даже не удостоил капитана взглядом, тут же заработав себе врага на всю жизнь. Впрочем, форварда это явно не волновало, и он перекинулся парой слов с пугающе спокойным Рётой, прежде чем игра началась. Касаматсу так и не узнал, что это были за слова, но Кисе из-за них слегка побледнел и улыбнулся — почти что радостно.       А дальше понеслась такая свистопляска, что только держись. Юкио думал, что успел подготовиться к напору, но оказалось, что он переоценил свои силы. Кисе взял на себя Аомине, но и оставшаяся команда не балду гоняла, и Касаматсу не успевал сделать лишний вдох, как нужно было нестись на другую половину поля, где уже шла ожесточённая борьба. Мяч будто и не касался земли; впрочем, Юкио казалось, что за всю игру он коснулся мяча от силы несколько раз. Всё остальное время тот переходил из рук в руки между Аомине и Кисе; когда это происходило, хотелось встать и замереть, чтобы наблюдать за открывшимся зрелищем без особых помех.       Поглядеть было на что, это факт. Юкио знал, как может играть Кисе, и представлял игру Аомине, но этот матч превзошёл его ожидания. Зрители замерли, а капитан еле мог заставить себя оторвать глаза от изящно двигающихся асов. Бесформенная техника Аомине — та самая, что повергала всех в святой ужас и восторг — выглядела столь безукоризненно выполненной, что просто не укладывалось в голове. Дайки небрежно выполнял самые невероятные финты, не озабочиваясь какими-то рамками и канонами; чистый уличный баскетбол сквозил в каждом его жесте. С мячом в руках Аомине представлял весьма реальную угрозу, против которой должен был сражаться Кисе — и, к чести сказать, сражался успешно. Он ещё не был на пределе возможностей, но стабильно держался почти что наравне с Аомине; почти, но не совсем. Всякий раз ему совсем немного не хватало до триумфа, в последний момент Аомине выхватывал мяч буквально из рук, и Юкио видел, что невозможность быть на шаг впереди только распаляет его игрока.       Во время перерыва Юкио решился подойти к Кисе: тот тяжело дышал, глотая воду, и глаза его светились от азарта. Из-за непривычного зрелища он не нашёл ничего лучше, чем сказать: — Ты молодец, Кисе.       Тот поднял глаза — незнакомые, холодные — и сказал: — Я ещё даже не начинал.       И это был тот Кисе, которого Юкио видел впервые.       Аомине сперва даже не понял, что произошло. Когда Кисе выбил у него из рук мяч удивительно знакомым движением, координация вдруг нарушилась; Дайки на мгновение застыл, в первый раз за игру посмотрев на Рёту пристально — и обнаружил, что смотрит в свои же собственные глаза. — Неужели ты думал, что я не смогу? — спросил Кисе ровно и тихо. — Я слишком хорошо знаю тебя, Аомине-чи. — И ты думаешь, это тебе поможет? — в тон ему ответил Дайки, не отводя глаз. — Ты никогда не мог победить меня.       По лицу Кисе пробежала еле уловимая волна, и он горько улыбнулся: — Я восхищался тобой, Аомине-чи. Но теперь уже нет.       Позднее Юкио думал, что эта фраза заставила Аомине быть серьёзным. Когда они вновь схлестнулись, началась битва асов, и команды вынуждены были отойти в сторону и не попадаться под горячую руку. Оба вихрем летали по полю, и глаз не успевал следить за стремительными движениями. Счёт застыл — никто не мог забить. Напряжение достигло сознания Юкио, когда звериная аура Аомине вспыхнула, а вслед за ним полыхнул и Рёта. Подходившие последние минуты грозили обернуться трагедией — в таком темпе играть просто невозможно, особенно если твой противник ни кто иной, как Аомине, но брать тайм-аут казалось невообразимым. Выйди Кисе из этого состояния максимальной сосредоточенности, и надежды на победу можно оставить навсегда. Поэтому капитану оставалось только сжимать кулаки да неумело молиться, неотрывно следя за лучшим своим игроком, которого они послали на погибель, выпустив против дикого зверя.       Когда раздался финальный свисток, Юкио выпустил воздух из лёгких. Цифры на табло он увидел лишь краем глаза, бросаясь к Кисе, который плавно опустился на пол перед Аомине, и в голове его не было ничего, кроме ставшего прежним лица друга. ***       В раздевалке уже никого, и этому Кисе рад. Встать по-прежнему невозможно, и он ждёт, пока придёт Касаматсу, обещавший проводить до дома. В глазах его всё ещё стоят слёзы, и он утирает их тыльной стороной руки, уже почти не сожалея. В конце концов, этого следовало ожидать. — Ты удивил меня, Кисе, — сказал Аомине, глядя сверху вниз. — Но победить меня могу только я сам.       Его удаляющийся силуэт Кисе видел уже сквозь пелену слёз. Смотреть в спину Дайки было привычно — вся жизнь как одна сплошная погоня за недосягаемым другом, — но горькая обида всё равно прорвалась наружу. Так и не подавший ему руки Аомине вновь уходил, в очередной раз одержав верх, а Кисе не чувствовал в себе силы встать. Опершись на плечо Касаматсу, который, кажется, тоже плакал, Рёта заставил себя подняться и не искать взглядом Аомине — того восхитительного, прекрасного, совершенно невообразимого Аомине, за которым он когда-то последовал. Сегодня он вновь отвернулся и не подал руки; после всего такие мелочи не должны причинять боль, но Кисе не чувствует себя способным отделять важное от ерунды.       Проигранный матч не кажется столь уж значимым. Рёта улыбается сам себе, заставляя сердце утихнуть, и решает, что слёзы эти — слёзы счастья. Освободиться от тяготящих воспоминаний такой ценой; что же, пусть так. Если Аомине Дайки больше не побеспокоит его бессонных ночей, то он готов проигрывать раз за разом, лишь бы думать о ком-то другом и никогда не вспоминать. Вечный огонь внутри ещё тлеет, и Кисе бережно закрывает его от плохих мыслей, надеясь уберечь хоть одну искру.       С противоположной стороны стены прислонился Юкио, и он тоже плачет. В нём кипит злость, обида и боль — за команду, наверное, хотя проигрыш сейчас не является для капитана приоритетом. В голове только картина оседающего на пол Кисе, его удивлённое лицо; и этот чёртов Аомине, ни на грош не ценящий окружающих. Юкио плачет, сам не зная, почему, но ему становится легче от мысли, что Кисе больше не придётся видеть этого придурка в своей жизни.       Дорога домой проходит в молчании. Кисе опирается на плечо Касаматсу, отводя глаза и смотря куда-то вбок, и впервые на памяти Юкио не пытается нарушить тишину. Ноги его дрожат — Юкио чувствует напряжение Кисе всякий раз, как нужно сделать шаг, — и путь кажется невообразимо медленным и долгим, но сегодня торопиться больше некуда.       На перекрёстке Юкио перехватывает Рёту за запястье и подталкивает в направлении, по которому обычно идёт один. Кисе слегка недоумевает по этому поводу, но не сопротивляется, лишь напоминает: — Мой дом в другой стороне, Касаматсу-семпай. — А мой — в этой, — сквозь зубы отвечает Юкио, и вопросов больше не поступает. Кисе послушно позволяет вести себя, выказывая полнейшее равнодушие, а капитан всё норовит ускорить шаг, что технически невозможно. Идти вроде недалеко, но ему хочется поскорее оказаться за порогом и запереть дверь, будто бы так просто можно отгородиться от всех разочарований сегодняшнего дня. За стенами они всё ещё будут проигравшими, а Кисе не выкинет Аомине из памяти, но — шестое чувство просто вопит об этом — там станет немного легче.       Кисе бы и попросил сбавить темп, да говорить нету сил. Тело ноет, и, кажется, что подать голос — задача вообще невыполнимая. Где дом Касаматсу, и сколько до него ползти, ему тоже неинтересно, хотя в любое другое время он бы скакал от радости при возможности посещения такого особенного места. А сейчас — сейчас хочется только упасть куда-нибудь, вытянув нещадно болящие ноги, и уставиться в стену немигающим взглядом, чтобы хоть как-то переварить накопившиеся эмоции и очнуться. Час назад он видел Аомине — после стольких месяцев — и действовал, кажется, на одном лишь адреналине. Кисе думает, что в голове у него помутилось, стоило только вновь лицезреть этого нахала; вспыхнувшие воспоминания смешались с горечью потери, что он так упорно и долго игнорировал, и эта взрывная смесь хорошенько ударила в голову, встряхивая и оживляя. Сколько бы ни прошло времени — Кисе осознаёт это с болезненной усмешкой — его присутствие всегда будет действовать как пригоршня энергетиков. — Простите меня, Касаматсу-семпай, — говорит он, стоя на пороге, пока Юкио нашаривает ключи. Тот бросает на него недоверчивый взгляд и спрашивает: — За что? Ты был великолепен. — Недостаточно, — бормочет Рёта, вваливаясь в прихожую и опираясь на стену. Ноги дрожат, ему отчаянно хочется сесть и расслабиться, и Юкио подхватывает его руку, давая опору. — Давай, пошли на кухню, — подгоняет он, — и не пори всякую чушь. Лучше тебя бы никто не сыграл против него. — Кроме него самого, — нервно шутит Кисе, с облегчением падая на стул и откидываясь на спинку. Юкио хмыкает, подавляя непрошеные слёзы, и включает плиту, намереваясь поставить чайник. — Сегодня вы за мной поухаживаете, да? — спрашивает Кисе с почти привычным задором, так что Юкио чувствует облегчение. — Ты заслужил, — говорит он, и Рёта выглядит немного счастливее.       За чаем Юкио интересуется по поводу фразы, высказанной на поле, и Кисе вскидывается, задетый и смущённый. Щёки его краснеют, хотя, по мнению Юкио, нет ничего постыдного в том, чтобы окончательно положить конец ранящим отношениям. — Я сказал чистую правду, — торопливо говорит Рёта, будто пытаясь оправдаться. — Я больше не восхищаюсь Аомине-чи. — И почему же?       На секунду Рёта мрачнеет, но тут же возвращает себе лёгкое подобие улыбки, прежде чем сказать: — Он больше не тот человек, которого я знал.       И этого вполне достаточно.       Вечером Юкио стелет Кисе в своей комнате, а сам устраивается на диване. Рёта просто падает от усталости, зевает во весь рот и сонно хлопает глазами. Ему всё ещё стыдно за проигранный матч, но Касаматсу это почти не вспоминает — в конце концов, будет шанс поквитаться. Ещё предстоит Зимний Кубок, на котором Аомине, несомненно, почтит всех своим присутствием, и вот тогда будет возможность отомстить за всё и разом: и за проигрыш, и за обиду, и за Кисе. Своё стремление показать Дайки, где раки зимуют, Юкио списывает на собственный характер и статус капитана, отгоняя мысли о возможной привязанности к блондинистой модели. Тот же мыслями явно далёк от Зимнего Кубка: проваливается в сон почти безудержно, и Касаматсу спешит уйти из комнаты, чтобы не мешать. Кисе заслужил хоть минуту покоя.       Когда он стоит на пороге, Кисе окликает его: — Обещайте, что никогда не изменитесь, Касаматсу-семпай.       Юкио знает, что обещание это глупое, и что сдержать его невозможно. Все меняются: и Аомине, и он сам, и даже Кисе — хотя это представить трудно. Но даже при всех рациональных соображениях, Юкио позволяет себе солгать, чтобы хоть как-то успокоить измотанного физически и душевно Рёту; а может, заодно, и себя.