Вечный огонь

      Когда Кисе возвращается на тренировки, Касаматсу приветствует его мощным ударом по спине и быстрым отрывистым указанием взять мяч и не бездельничать. Тот на мгновение застывает — уже отвык немного от подобного времяпровождения, — но Юкио нетерпеливо повторяет свой приказ, подкрепив его пинком, и вот Рёта уже скачет к кладовке под аккомпанемент радостного смеха сокомандников. По лицу его расползается глупая счастливая улыбка, и капитан еле заметно усмехается, тут же, однако, приняв грозный вид и возобновив дрессировку баскетболистов, что перед ним становятся одним большим стадом баранов.       Если выкинуть из головы неудачный матч, то ничего вроде и не изменилось. Кисе с облегчением понимает, что никто не собирается корить его за провал, а скомканные извинения, что он пытается пробормотать, заглушаются добродушными разговорами и вопросами о самочувствии. Кисе вновь чувствует себя нужным — и это даёт ему заряд энергии для будущих великих свершений. Бесконечные тренировки продолжаются, и на этот раз команда держит курс на Зимний Кубок, под предводительством того же капитана местного пошиба. Касаматсу настроен решительно и гоняет своих игроков ещё яростнее, спуская с каждого шкуру за любой промах; Кисе успокаивается от такой привычной глазу картины и вливается в атмосферу, изредка получая подзатыльники за дурацкие шуточки и внеплановые перерывы. В общем и целом жизнь вернулась на круги своя: Касаматсу по-прежнему рвёт и мечет, повергая всех в ужас, а Кисе всё так же нарывается на неприятности из-за безрассудного поведения. Команда довольна — это зрелище наблюдать никогда не надоест — и каждодневные тренировки разбавляются периодическими стычками капитана и аса, которые, как замечают некоторые, больше похожи на ссорящуюся семейную пару.       Юкио такие сравнения, подслушанные в школьной столовой, совсем не по вкусу, поэтому он всеми силами пытается отгородиться от назойливого друга хотя бы на людях. Тот намёков явно не понимает, виснет на капитане, когда приспичит, и очень натурально обижается, получая за это по лбу. Касаматсу злится, понимая, что подобное ещё больше укрепляет общественное мнение, но сил его больше нет. Вести себя терпеливо — не в его духе, а Кисе только и делает, что неосознанно выводит друга из себя. Всего ничего прошло после злополучного матча, а он уже надоел хуже горькой редьки; Юкио и рад бы спастись бегством, да только капитан всегда уходит последним, а Рёта уже сторожит у ворот, приглашая на ежедневный променад до перекрёстка.       Имя Аомине в их разговорах не всплывает. Не то чтобы оба следят за этим — просто тема как-то не подворачивалась. Матч против Тоуо стал табу на ближайшие полгода, по крайней мере, в личных разговорах; и неужели им не о чем больше поговорить? Кисе болтает за двоих на любые темы, а Юкио иногда тоже прорывает — в очень редких случаях, — и вопрос сегодняшнего обсуждения снимается автоматически. Если вдруг тема не раскрыта, а впереди уже маячит перекрёсток, то всегда можно свернуть и зарулить в небольшую кафешку, где в первый раз столь неудачно прошла их встреча. Ходить вместе по подобным злачным местам уже привычно, и Кисе досконально знает, что возьмёт его строгий капитан, а Юкио без труда предугадывает выбор Рёты. Что же означает такая суперсила, ему неизвестно, но интуиция нашёптывает о чём-то очень личном и интимном, что Юкио с досадой отгоняет от себя. Да, проводить время с Кисе всегда здорово и весело; но ничего больше. Да, бывать в гостях друг у друга тоже замечательно, особенно если сесть и посмотреть очередной боевик, жуя вредный фаст-фуд и сопровождая действо на экране комментариями. Особенно классно провести вместе целый день, болтаясь по городу и занимаясь, в общем-то, ничем; но, это всего лишь безделье. Бездельничать с Кисе прекрасно, но Юкио умеет себя контролировать, и внутренний голос, нудящий о собственном желании проводить с другом ещё больше времени, капитан умело затыкает мыслями о вещах отвлечённых — о тренировках, например. Вероятность, что в эти невинные мысли может с лёгкостью затесаться хитрое лицо Рёты, Касаматсу не воспринимает всерьёз ни при каком раскладе, потому что личная жизнь и баскетбол — вещи строго разные, разделённые пропастью. И никак, совсем никак не может капитан вдруг взять и увлечься собственным асом; это уже ни в какие ворота. Юкио ловит себя на таких размышлениях лишь изредка, когда глаза его перетекают по изученному вдоль и поперёк телу Рёты, и тут же отворачивается, опасаясь заработать косоглазие. Столь откровенно пялиться на лучшего друга — не самая удачная идея, но, наверное, самая безобидная из тех, что роятся в неожиданно озабоченной вопросом отношений с Кисе голове.       Как человек основательный, Юкио стремится докопаться до причин, побуждающих его думать о Рёте в таком ключе, но этот простой, казалось бы, вопрос остаётся без ответа. Насчитав слишком уж много возможных вариантов, Касаматсу сдаётся, объяснив себе, что «Кисе — это Кисе», и нет таких людей, кто не попал бы под его всеобъемлющее обаяние. Да, он, капитан, проявил слабость, он проникся сочувствием и увяз в дружбе с ним по самые уши; но ведь из этого не обязательно вытекает романтическое влечение и прочая любовная чепуха. Для Юкио это всего лишь зря потраченное время, которое можно провести на площадке; это он упорно вбивает себе в голову, периодически залипая во время разговора с Рётой и выпадая из реальности. Когда снова вспоминает, что именно хотел себе доказать, уже поздно — в животе бабочки танцуют свой бешеный танец, вызывая у неподготовленного капитана несварение, а любой жест блондина в сторону Юкио расценивается как флирт. Что это бред, Касаматсу знает без подсказок, но не может удержать воспалённое сознание от превращения каждого невинного замечания в поэму о любви.       Если бы можно было выбирать, Касаматсу выбрал бы кого-то другого. Наверное, кого-то менее раздражающего, менее выделяющегося, менее красивого, популярного и идеального; в общем, полную противоположность Кисе. Касаматсу не сомневается, что если этот кто-то существует, то его от него просто будет тошнить; но и это куда лучше, чем постоянно терпеть слишком уж открытого и дружелюбного Кисе, который вечно лезет с обниманиями и нарывается на грубость. Личное пространство Юкио не позволяет нарушать даже ему, но для Рёты и запрет не запрет, так что Касаматсу с ужасом отбивается от вездесущих рук, кляня свою неспособность закончить это окончательно и бесповоротно. Однако это ещё не худшее, что может предложить блондин. Веселье начинается, когда Юкио лицезреет друга в окружении толпы девчонок — дело, конечно, не новое, но по-прежнему неприятное, особенно в свете возникших чувств. Касаматсу недовольно хмурится, что никого не удивляет — для капитана это нормальное выражение лица, — а Кисе виновато улыбается ему из-за голов визжащих дурёх, готовых на куски его разорвать ради своей огромной любви. Зрелище привычное, и никто не обращает внимания, но у Касаматсу неприятно сосёт под ложечкой и резко падает настроение — а всё из-за мерзких иррациональных чувств, которых и в помине быть не должно. Поборов желание растащить девок в стороны за их длинные патлы и заявить во всеуслышание, что Кисе Рёта подлежит конфискации на неопределённый срок, Юкио уходит, не намереваясь терять контроль. Наблюдающий это Кисе кривит губы — ему такое поведение капитана в новинку — и пока что не вмешивается, позволяя событиям просто происходить.       В отличие от капитана Рёта самообманом не занимается. Собственную влюблённость он осознал и философски принял уже давно, недоумевая, правда, как это у него хватает выдержки не проявлять сердечной предрасположенности непосредственно жестами. Твердолобый Юкио, наверняка, намёки не поймёт, и лёгкий флирт, запросто сражающий наповал любую из девушек на выбор, от капитана отскочит как от стальной брони. Стратегию Кисе вырабатывает тщательно, обдумывая возможные пути по покорению неприступной крепости, однако все идеи летят в помойку с завидной регулярностью. Экземпляр, подобный Касаматсу, повергает эксперта в любви в отчаяние, и он уже почти готов пойти и выложить тому напрямую, что он думает о своём восхитительном во всех отношениях боссе.       Если честно, экспертом в любви Кисе бы себя назвал с большой натяжкой: пускать пыль в глаза и улыбаться легкодоступным дамочкам много труда не требуется, да и популярность делает своё чёрное дело. Остаётся только идти да подбирать падающие к ногам тела — вот и вся наука. Кисе никогда особо не заморачивался с завоеванием сердец, и когда вдруг появилась необходимость, осознал полную свою некомпетентность в этом вопросе. Обычные методы с Касаматсу не прокатят — это ясно как день, стоит только посмотреть на его мрачное лицо. Может, их зыбкая дружба и даёт какую-то гарантию на адекватную реакцию, да только рисковать Кисе не хочет — в самом плохом варианте развития событий его красивое лицо будет чуток подпорчено тяжёлой рукой любимого. Такой расклад не устраивает однозначно, и Рёта продолжает молчать как партизан, маясь от безответной любви днями и ночами.       И ведь не сказать, что собственные чувства были как гром посреди ясного неба. Ещё при возникновении желания завербовать Юкио в ряды друзей Кисе ощутил подвох, а интуиция его не подводит никогда. Предупреждение было — но он его проигнорировал, руководствуясь потребностью заиметь Юкио в полное своё распоряжение. Последствия оказались весьма плачевны, хотя Кисе считает, что его выбор вовсе не самый плохой. Касаматсу поражает воображение куда сильнее, чем любая из вечно вешающихся на шею девчонок, а уж скучно с ним не бывает никогда. Опять же, общее увлечение — баскетбол — сближает куда больше, чем романтичные прогулки под луной, и Рёта с облегчением позволяет себе влюбиться целиком и полностью, избавившись от мук совести и червячков сомнений. Половая принадлежность его тоже не колышет — в наш развращённый век, думается ему, можно позволить себе быть чуточку раскованнее, особенно если дело касается не кого-то там, а Касаматсу. Упустить подобный экземпляр — кощунство и просто огромная потеря для человечества в лице Кисе, поэтому тот продолжает играть в дружбу народов, при этом строя в голове коварные замыслы по заражению Юкио своей влюблённостью, не зная, что тот уже инфицирован.       Эта неосведомлённость играет плохую шутку, когда Касаматсу начинает выкидывать кренделя и вести себя так, словно у него месячные. Конечно, лёгкая неадекватность капитана всем известна, но Кисе просто теряется, когда тот как-то странно реагирует на привычный всем хоровод фанаток вокруг звезды Кайджо. Он бы списал это на молчаливый укор — проиграл Аомине, а вместо тренировок с девками флиртуешь? — да только время было раннее, и до разносов ещё как до луны пешком. Аргументированных причин Кисе не нашёл, как ни старался, а подходить и спрашивать — дело гиблое, потому что только нарвёшься на неприятности и дозу профилактических пинков, а ответа так и не получишь. В плохом настроении Юкио мог бы напугать даже бесстрашного Аомине, поэтому Кисе остался в святом неведении относительно выходки капитана, а тот провёл поганый вечер в рассуждениях на тему «и почему именно этот придурок?».       Каждый день, с раннего утра Юкио даёт себе установку не обращать внимания на выкрутасы модели и вообще всячески игнорировать любые его поползновения, если они не связаны с баскетболом. Сказать, конечно, просто, да только жизнь становится похожей на испытание на прочность: Кисе скачет вокруг, как блоха по шайкам, а капитан пытается воплотить мечту о хладнокровии, что само по себе фантастика — с его-то взрывным характером. Всякий раз срываясь — раньше или позже это обязательно происходит — из-за очередной выходки блондина, становящейся последней каплей, Юкио чувствует, как безвозвратно улетучивается самоконтроль. Метаясь между желанием врезать беззаботному Кисе и позывом просто-напросто зажать того в тёмном переулке, Касаматсу сходит с ума от противоречий и старается на аса вообще лишний раз не глядеть. Задача непростая — тот как специально крутится рядом, попадаясь под руку, смотрит щенячьими глазками, бегает за мячом и разве только что тапочки не приносит. Девчонки и прочие завистники с неодобрением наблюдают за этим беспределом и разводят руками, глядя как Юкио воротит нос от такого подарка судьбы. Зажрался — констатируют невольные свидетели, глядя на поникшего Рёту, которому в очередной раз отказали в компании. Что вообще надо этому капитану кроме баскетбола? Ему достался самый роскошный джокер из всех возможных, а Юкио будто бы и не заинтересован. Такая несправедливость погружает всех поклонников Кисе Рёты в глубокую печаль, а капитан невольно обзаводится парой-тройкой тайных врагов и становится поводом для пересудов во всей школе.       Если бы у Касаматсу хватило ума плюнуть на гордость и хоть раз послушать чужое мнение, он был бы приятно удивлён. Всем вокруг крайне очевидно, что Кисе просто обожает своего странного капитана — этот факт будто выдолблен у него на лбу огромными буквами. Преуспевающий в лёгком лицемерии и актёрской игре Кисе сходит с дистанции, когда дело касается Юкио, но проблемой это можно и не считать, потому что капитан дальше своего носа не видит. Рёта не опускается до явных заигрываний и цветы объекту обожания не преподносит, а может, и стоило бы: столь явное проявление чувств бы точно заставило Юкио задуматься о чём-то кроме неразберихи в голове. Так считают наблюдающие разыгрывающуюся драму одноклассники и команда, которых эмоциональная тупость Касаматсу изрядно веселит; с другой стороны, жалко Рёту, безуспешно старающегося заслужить расположение человека, чей характер по мерзости сопоставим только с Аомине. Но, как говорится, любовь зла; Кисе медленно впадает в отчаяние, ощущая неспособность пробить броню сердца Юкио, а тот почему-то упорно игнорирует все потуги Рёты, сосредоточившись на своих внутренних противоречиях.       Оба слишком увлечены друг другом, чтобы обратить внимание на мелочи. Кисе останавливается, не зная, что поделать с каменным лицом Касаматсу, который остаётся глух ко всем его жестам, а Юкио не замечает очевидного расположения Рёты, загрузившись мыслями о невозможности подобных отношений. Кисе бы и сказал напрямую, да боится потерять то немногое, что пока есть — хрупкую, с трудом приобретённую дружбу, которую он не готов менять на ничтожную вероятность взаимности. Касаматсу терзается похожим: не может заставить себя сообщить Кисе о своей предрасположенности, потому что пропасть между ними кажется ему невероятной. Кто он, и кто Рёта? То, что Кисе не посмеётся над ним, для Юкио идея из разряда невообразимых, и он подсознательно отвергает вероятность быть принятым, продолжая молча пытаться убить зародыш романтики в своём и без того не самом романтичном сердце. В конечном итоге оба думают, что их чувства не взаимны, и продолжают уже приевшуюся игру в друзей-товарищей, втайне надеясь на чудо. Кисе — на неожиданное прозрение капитана, а Юкио — на исчезновение влюблённости и возвращение всего на круги своя. ***       Почему-то Кисе совсем не удивляется, когда сталкивается с Аомине Дайки на улице. Выходной день в самом разгаре — немного отдыха необходимо даже игрокам его категории, — солнце светит вовсю, настроение застыло на отметке «лучше и быть не может». Кисе почти не вспоминает о недомолвках с капитаном; в голове его в кои-то веки порхают бабочки, мир кажется светлым и радостным, а жизнь — прекрасной и радужной. Он идёт, помахивая сумкой, и чуть ли не припевает, чувствуя себя необычно лёгким и свободным; прохожие оборачиваются вслед, ослепленные яркой улыбкой, а ему и дела нет — сегодня он не модель и не звезда баскетбола, а всего лишь парень, вышедший на дневную прогулку.       Сопоставляя все эти факты, нетрудно предсказать тучу на горизонте, которая испортит всю малину. Для Кисе такой тучей становится вышагивающий навстречу Аомине — прёт, как танк, тяжёлой поступью вбиваясь в асфальт. Момои рядом с ним нет, что нехарактерно для аса Тоуо: по выходным в одиночку его на улице не застанешь. Рёта против воли заходится в улыбке, представив на миг, что сегодня кого-то кинули, и на эту улыбку немного мрачно взирает уже поравнявшийся с ним Дайки.       Честно говоря, начать разговор — задача не первоочерёдная, потому что Аомине с глубокомысленным выражением разглядывает Кисе, будто что-то выискивая, а Рёта отвечает таким же проницательным взглядом. Давненько он не видел Дайки — с того самого матча. Может, предпочёл бы ещё не видеть, да только злости уже и нет вовсе, как, собственно, и боли. Глядя на изученную вдоль и поперёк грубоватую красоту лица Аомине, Кисе не чувствует напряжения — только ощущение предопределённости и лёгкую радость.       Как там с ощущениями у Дайки, никому неизвестно; он лишь кривит рот в беззлобной усмешке и спрашивает: — Неужто это сам Кисе Рёта? Не ожидал увидеть тебя среди простых смертных.       Кисе подачу принимает, и на лице его такая же вызывающая улыбка; склонив голову, он отвечает: — Как и тебя, Аомине-чи. Молодец, что выполз на свет божий.       Тот меряет его одобрительным взглядом — похожим на тот, что когда-то заводил с пол-оборота — и интересуется: — Чего не тренируешься? Или на Зимнем Кубке вас можно не ждать? — Да ты и сам на площадке бываешь от силы пару раз в месяц, — в тон ему говорит Кисе, и у них завязывается привычной спор о том, кто же лучше, а кто — так, ребёнок в песочнице. Аомине горячится и громко доказывает свою непревзойдённость, Кисе же согласно кивает, говоря при этом, что терпение и труд — вот залог успеха, а не его, Аомине, лень. Дайки с такой точкой зрения отнюдь не согласен, но спор приобретает чисто эфемерные рамки: все эти фразы они друг другу говорят не в первый раз, да и не в последний. Произнося ответную реплику на автомате, Рёта не отрывает глаз от бывшего лучшего друга, который в жизни повседневной такой же напористый и самоуверенный, как на площадке. Он уже почти и забыл, как это — разговаривать с Аомине не о баскетболе, и в груди его свербит желание вспомнить. В глазах Аомине такое же нетерпение: он вертит головой, выискивая место, потому что солнце уже нещадно палит, а они стоят посреди улицы. В конце концов, прервавшись на полуслове и тем самым закончив бессмысленный спор, Дайки кивает на какую-то забегаловку в конце улицы, и Кисе послушно следует за ним — привычку не отнимешь, — постепенно начиная заново попадать под чары неукротимого нрава Аомине Дайки.       За всеми этими стремительными событиями Кисе и не замечает на себе пристального взгляда со стороны: Касаматсу неодобрительно смотрит на странную парочку с другой стороны дороги и против воли не отводит глаз. Сам он всего лишь хотел сесть на автобус до центра, где имел намерение прикупить новые кроссовки, однако его внимание привлёк особенно блистательный сегодня Кисе с одного конца улицы, и заменяющий танковую дивизию Аомине — с другой. Взрыв, который теоретически должен был разнести половину города при столкновении этих двоих, Юкио предвидел и хотел даже предотвратить, однако если он чего и ждал, так только не светской беседы бывших сокомандников. Замерев от неожиданности, капитан вперился взглядом в оживлённо жестикулирующего Кисе, который и не думал мрачнеть, а после понаблюдал за удивительно довольным Аомине, который разве что котом не мурлыкал. Такая идиллия не для них — это пришло ему в голову, когда необъяснимый дуэт чуть ли не под ручку направился к забегаловке, спасаясь от знойного солнца. Юкио же укрылся под навесом остановки, решив пока не покидать наблюдательный пункт, и оккупировал скамейку, предвидя долгое ожидание. В нём привычно клокочет злость на Кисе: не этот ли придурок не столь давно ревел как девчонка и боялся встретиться с Дайки на поле? Касаматсу знает, что снова несправедлив, однако вид вновь спевшихся друзей почему-то раздражает, а уж собственное небезразличие к этому так и вовсе доводит до ручки. Юкио ёрзает на месте, обливаясь потом и бормоча под нос нецензурные выражения, и дожидается, пока эти чёртовы гении выйдут на свет, чтобы поймать их с поличным. Зачем — вопрос чисто риторический, потому что Аомине наверняка улизнёт с поля боя, а Кисе априори в чём-то виноват, а значит, подлежит наказанию. Касаматсу ещё не придумал, что же из своего богатого набора садиста выбрать в этот особенный раз, но время подумать есть, так что он строит кровожадные планы, пока ничего не подозревающий Кисе расслабляется под кондиционером.       На самом деле он и думать забыл о капитане. Напротив сидит Аомине: потягивает сок из тонкой трубочки, щурится от пробивающегося сквозь стекло солнца и слушает излияния Кисе обо всём на свете. Тот готов петь соловьём ради такого случая; в голову ударила кровь, и поток слов полился как в былые времена, когда они точно так же проводили выходные вдвоём. Сквозь пласт времени пробиться нетрудно, особенно для Рёты, в чьём сердце всегда есть место прошлому, и он упивается близостью столь знакомого, но совершенно нового Аомине Дайки. Обиды, непонимания, разочарования — всё пережито столько раз, что и пересчитать затруднительно. Зацикливаются на подобном лишь люди ограниченные, а к таковым Рёта себя не относит, как ни в чём не бывало разговаривая с Дайки безо всякого напряжения. Баскетбол остаётся в стороне как тема приходящая, и Аомине, кажется, тоже этому рад: изредка задавая наводящие вопросы, он рассеянно улыбается на энтузиазм Кисе, роняет фразы по каплям, небрежно, но тот и этой малостью удовлетворён, не обращая внимания ни на что, кроме Дайки. В кафе слышны перешёптывания, девчонки поворачиваются поглядеть на столь выдающихся парней, а тем и дела нет: Аомине лениво разглядывает Кисе, который только похорошел за прошедшее время, а Кисе увлечённо мелет языком, не удосужившись посмотреть в окно хоть раз — туда, где нахохлившийся Касаматсу ждёт непонятно чего, мучаясь от внутреннего дискомфорта.       В общем-то, Кисе чувствует себя спокойно, и это один из немногих раз за время в старшей школе. С Аомине, конечно, каждая минута — как на минном поле, но Рёта уверенно лавирует по островкам безопасности, не думая, что отточил это умение на таком же непредсказуемом капитане. На все подколы Дайки он отшучивается, заработав иммунитет к такого рода вещам ещё в юности, и вообще ощущает себя как рыба в воде. Атмосфера вокруг Аомине близка к самовоспламеняющейся, но Кисе никогда не действовал на него как открытый огонь, просто потому, что сам такой же: целеустремлённый, дотошный, порой ленивый, но с искрой в душе. Внутри Аомине — целый лесной пожар, иногда не заметный за парами его чудовищной лени, а в Кисе — святилище вечного огня, который не погасят никакие ветра. Дайки одобрительно жмурится — честно говоря, он тоже соскучился по своему восторженному дружку, который временами как заноза в одном месте; долго Кисе он выносить не может, но редкая терапия действует как живительный эликсир, и Аомине расцветает прямо на глазах, подбираясь и распространяя на окружающих флюиды своего убийственного обаяния. Может, для кого-то чересчур оглушительный Дайки подобен тарану, но для Рёты этот сомнительный идеал друга представляется батареей энергетиков, которые нехило ударяют в голову. Дать пинка Аомине способен и на баскетбольной площадке, вновь посрамив своего вечного последователя, и на улице — правда, тут он уже будет с воплями убегать, сделав гадость. Для Кисе это кажется чем-то немыслимым, потому что времена беззаботности давно прошли, но вспоминать об этом приятно, и они качаются на волнах памяти, вылавливая светлые моменты довольно таки часто. Да, Аомине уже другой — но кто сказал, что этот вариант так уж плох? Кисе смотрит на него, философски думая, что все вокруг подвержены изменениям; просто Дайки перескочил промежуточную фазу, сделав рывок. Сейчас Рёта достиг того же уровня, и со своей позиции относительно умудрённого жизнью человека он прощает Аомине за его невольное предательство и мерзкий характер. Бури налетают и уносятся прочь, а после вновь чистое небо; белая полоса настала, и Кисе лишь надеется, что такое безветрие продлится как можно дольше.       Лёгкие пути, однако, вовсе не стезя Аомине, потому что он ненароком упоминает Касаматсу, тут же возвращая огорошенному встречей Кисе сознание. Настроение слегка стушёвывается, подпорченное вернувшимися мыслями о безответной — кто же знал, что подобное может случиться с ним? — любви, но Дайки об этом знать не обязательно, и Кисе ведёт беседу, ничем не выдавая своего уныния. Полоса белая, полоса чёрная.... Если следовать такой схеме, то и в отношениях с капитаном должен наступить момент просветления; но, раз даже Аомине поддался раньше, то надежде места нет вообще: упрямее, чем Дайки, быть невозможно. Поставить под сомнение данный факт, конечно, можно, если учесть сопротивляемость Юкио и его твердолобость, но Рёта уже не в том состоянии, чтобы мыслить здраво. Юношеские увлечения, по его мнению — штука быстро проходящая, и своё чувство к Касаматсу он надеется развеять по ветру без вреда для их дружбы. Нет резона менять долгосрочные отношения на что-то вроде любви; с этим соглашается и Аомине, имеющий в друзьях красотку Сацуки, но не пышущий желанием перейти границы. Друзья — они на всю жизнь, а партнёр... Что же, Кисе готов рассмотреть кандидатуры, при условии сохранения Юкио в списке своих друзей под первых номером. Что и не говори, а рисковать таким человеком просто глупо, и Кисе покорно заставляет себя забыть о перспективах и ноющем сердце, потому что в жизни много чего поинтереснее любви. В жизни много чего важнее, и Рёта готов в это верить, отдавая всего себя тому, что не может в один прекрасный момент стать причиной вновь разбитого сердца.       У жарящегося на улице Касаматсу и в помине нет таких благородных мотивов. Своё поведение он охарактеризовывает как нерациональное, но спускает на тормозах, позволяя себе поблажку. В самом деле, почему бы не расслабиться при температуре под тридцать, когда вокруг плавящийся асфальт и ни намёка на облачко? Терпение у капитана уже на пределе, а эти засранцы не спешат выходить, решив, видимо, укокошить Юкио солнечным ударом. Капитан злится, но упрямо ждёт, положив себе за правило не отступать и под метеоритным дождём; он дождётся, а там хоть трава не расти. Дальнейшего плана действий пока нет, так что Касаматсу коротает время за размышлениями на тему «а что я тут делаю?», которые периодически сменяются на «а стоит ли оно того?». Мыслей, подобных Рёте, у него не возникает, потому что Юкио по природе своей не такой чуткий, но целесообразность привязанности волнует его изо дня в день; особенно, когда из-за неё он попадает в ситуации, подобные этой.       Он знает, что сгорит со стыда, стоит только восходящей звезде баскетбола выйти из кафе со своим отвратительным беспардонным дружком. Кисе обязательно его заметит — на пустой улице только слепой не приметит источающего ядовитые миазмы капитана, — и что за этим последует, Касаматсу в кои-то веки не способен предугадать, да и желания, если честно нет. В голове самые разные варианты, и один другого хуже; так зачем же портить себе жизнь ещё больше, перебирая их все и падая духом? Позорище, вот он кто — в такой мрачной уверенности Юкио клеймит себя, поддавшегося постыдным чувствам и не совладавшему с собой. Сидеть тут и ждать, пока местная знаменитость соизволит до тебя снизойти — что вообще может быть унизительнее? Юкио уже почти готов встать и уйти, избежав ада полыхающих щёк и затруднительных объяснений о своём здесь местонахождении, но собирается слишком долго: дверь напротив открывается, и выходит эта незыблемая парочка, сопровождая свой уход прилепленными к витрине девчонками; боже, до чего предсказуемо, и до чего отталкивающе.       Они ещё некоторое время стоят, разговаривая — никак не могут оторваться друг от друга, меланхолично думает капитан. Оба выглядят ещё более довольными собой и друг другом; Касаматсу разглядывает то Кисе, то Аомине, с сожалением констатируя, что толком не знает ни одного, ни другого; зато эти двое ведут себя, как самые что ни на есть закадычные друзья, что очень злит. Юкио осведомлён о быстрой отходчивости Кисе, но в его памяти ещё остались отголоски дней, когда Рёта был другим, и виноват в этом был этот самый беспринципный Аомине Дайки, сейчас стоящий непозволительно близко и улыбающийся агрессивно-обаятельной улыбкой. Касаматсу знает, что не выдержит конкуренции с таким чудовищем, и это повергает в подобие отчаяния, обычно капитану чуждое. Чувство неполноценности нарастает, подпитываемое видом чрезвычайно счастливого Кисе, который все обиды прощает чересчур просто и прошлое отпускает безо всяких сожалений. Аомине вновь в его сердце — это легко прочитать на его светящемся лице, — и этот факт заставляет Юкио вздрогнуть и пожалеть. О чём — тот ещё вопрос. О том ли, что сам он не такой впечатляющий, как Дайки; о том, что не может стать таким при всём желании; или же, о том, что не опередил и не признался раньше, переступив через дурацкую гордость. Сейчас, наверное, уже поздно. Всё потеряно, и Юкио горестно смотрит на воркующих у него на глазах друзей, не испытывая больше злости или раздражения. Эмоции схлынули, и внутри скрутился тугой комок, затягивающийся всё сильнее после каждой болезненной мысли. В конце концов, думает Касаматсу, его теория была верна, и чувства, что вообще не должны были появиться, привели лишь к одинокой концовке. Любовь не для него, если от неё остаётся только такая слабость, и Юкио решает отпустить Кисе на все четыре стороны. Их дороги расходятся, и капитан готов без сожалений вспоминать об этом лишнем эпизоде, если взамен Рёта останется с ним в качестве друга, как и было всегда; как и должно всегда быть.       Аомине небрежно прощается, не подав руки; кидает что-то вроде «как-нибудь встретимся» и неспешно удаляется прочь под жарким летним солнцем. Кисе завороженно смотрит ему вслед — привычное зрелище, всякий раз впечатляющее своей новизной — и через мгновение скидывает чары, встряхнувшись. В голове — счастливое неведение относительно будущего, тело — как лёгкая пушинка. Чуть ли не пританцовывая, он поворачивается диаметрально противоположно ушедшему Дайки, и только тут взгляд его падает на автобусную остановку, где на скамеечке скукожилась подозрительно знакомая фигурка. Как говорится, помянешь чёрта.... Кисе решает, что это совпадение — знал бы он, что это на самом деле, — причём совпадение мистическое и абсолютно невероятное. После разговора с Аомине в душе его уже нет метаний, и он перебегает дорогу без боязни приблизиться к смертельно опасному капитану. Намерения у него, как и всегда, самые наилучшие: Кисе не планирует заводить тему их натянутых последнее время взаимоотношений, что-то выяснять и юлить. Стоять под прицелом хищного взгляда Юкио, объясняясь ему же в любви — не лучшая затея, от которой мурашки по коже и холодный пот. Кисе согласен на многое, но такой опыт даже ему не по зубам, к тому же долгие размышления сделали своё дело, и теперь он уверен, на что готов ради своей огромной любви: первым делом, закопать её поглубже и вернуть всё на свои места. От Юкио ему бы хотелось получить всё, но если уж так карта легла, то он может довольствоваться тем немногим и дорогим, что уже есть, и что с недавних пор начало рушиться на корню. Рёта знаком с азартом, но это не тот случай, поэтому он подходит к капитану безо всяких мыслей о взаимности и прочей любовной чепухе. Вскинув руку в приветственном жесте — давно не виделись, Касаматсу-семпай, — Кисе наталкивается на хмурый, почти обиженный взгляд из-под густых бровей, и ему вновь становится не по себе.       Порой ему кажется, что все его старания удержать их дружбу идут прахом. Ни на секунду не забывая, что именно он был тем, кто и начал диверсию собственной крепости, Кисе кирпич за кирпичиком строит вокруг них новые стены, но Юкио с такой же упёртостью вновь и вновь ломает их. Из причин лишь одна адекватна и болезненна, поэтому Рёта о ней не вспоминает, но минуты, подобные этой — когда капитан одаряет его совершенно недружелюбным взглядом, — навевают мысли о том, что только ему одному выгодно сохранять это жалкое подобие стабильности. — Это ведь был Аомине? — вместо приветствия спрашивает Касаматсу, почти сразу беря любимый приказной тон. — Да, это Аомине-чи.... А в чём дело, Касаматсу-семпай? — силится понять Рёта, но Юкио перебивает: — Чёрт тебя подери, Кисе, с какого перепугу тогда? — С какого перепугу что? — Вы с ним тут прогуливаетесь вместе! Давно стали друзьями? Или уже забыл, что было на Летнем Кубке...       И тут Юкио несёт — один из немногих раз, а Кисе стоит, раскрыв рот, и впитывает гневную речь капитана, совершенно не тянущую на литературную. Капитан всегда был остёр на язык, а уж связать несколько ругательств в одном предложении для него плёвое дело, но этот поток заставляет морально потерять равновесие и всерьёз задуматься о будущем молодого поколения. Брызжущий слюной вперемешку с ядом Юкио изливает своё негодование в сленговой форме, а Рёта с изумлением понимает, что некоторых слов он и не слышал вовсе. Хотя, на самом деле, подобное красноречие шокирует его всего на полминуты, а потом он отмирает, привычный к выкрутасам Касаматсу, и просто фильтрует мат, вылавливая в этой грязной речке смысл нагоняя.       Понять трудно, потому что Юкио перескакивает с темы на тему, не соблюдает временные рамки и вообще, кажется, не заботится, поймут ли его. На лице капитана лёгкое удивление собственному уровню раздражения, но оно не мешает ему продолжать. Все его мысленные уверения в том, что Кисе — пройденный этап, сдались перед личным присутствием блондина, и Касаматсу не может заставить себя закрыть рот и перестать выплёскивать накопившееся душевное дерьмо. Кисе же, как будто и не представляет, в чём дело, но глаза его пристально вглядываются в орущего на чём свет стоит капитана, мотая мысли, как на катушку. В его умной красивой головке крутятся шестерёнки, и Касаматсу относится к этому двойственно: с одной стороны, хочется, чтобы он так ничего и не понял, и всё осталось как прежде. С другой: Юкио просто умоляет, чтобы Рёта в кои-то веки дошёл своим умом до простой истины, облегчив всем жизнь.       Эта отчаянная мольба почти наверняка видна в его сердитом взгляде, потому что Кисе озадаченно хмурит брови, что-то про себя соображая. Трудновато чётко понять, что же именно хочет сказать косноязычный капитан, но Рёта с горем пополам справляется, выпутывая трезвые мысли из этого клубка. В голове у Юкио каша, а на сердце — камень, и это Кисе внезапно понимает, уловив звенящие нотки в голосе Касаматсу. Имя Аомине он произносит с отвращением, чуть ли не скорчившись, и в глазах его застывшая смолой обида — как ты мог променять меня на него? Конечно, этого Юкио не говорит, но Кисе буквально читает подтекст, медленно продираясь через лес непонимания, и чем сильнее негодует капитан, тем яснее становится картина. К моменту, когда Касаматсу начинает выдыхаться и захлёбываться словами, Кисе уже более менее ориентируется в водовороте эмоций своего чересчур ранимого капитана, и открытия, что логически следуют за всё новыми откровениями, кажутся ему сказочными. Он неверяще смотрит на уже сворачивающегося Касаматсу, не в силах сдержать глупой улыбки, что тот так не любит, и Юкио обрывает себя на полуслове, рявкнув: — Чего лыбишься?! — Скажите, что я ошибаюсь, Касаматсу-семпай, но это же просто ревность, — Кисе непроизвольно заулыбался ещё шире. — Вы же приревновали меня к Аомине-чи. — Ты что несёшь?! — немного неуверенно прорычал Юкио. — Слушал вообще, что я... — Слышал, — перебил Рёта, — даже слишком хорошо слышал.       Он бы решил, что это всё жара; ослепляющее солнце, мешающее разглядеть равномерно покрывающееся румянцем лицо капитана. Спокойная уверенность в собственной правоте заполняет душевное пространство пропорционально нарастанию паники в глазах Юкио, и Кисе готов лезть на рожон, лишь бы смутить того ещё больше и услышать хоть малую толику правды, что Касаматсу прячет в себе.       Он тянется к лицу Юкио — вечное неутолимое желание хоть однажды дотронуться, не притворяясь, — и тот отступает на шаг, не веря, что так глупо сорвался и выдал себя. Кисе надеется, что это не сон; Юкио же мечтает проснуться и вздохнуть с облегчением, оказаться в относительной безопасности. Не то чтобы внезапно обрётший второе дыхание Кисе пугает, но привычный запал исчез, и Касаматсу тушуется, не зная, как вести себя в этой жутко постыдной ситуации. Бегство — не его способ борьбы, но он непроизвольно пытается избежать соприкосновения с рукой Рёты и отшатывается, мучительно краснея. В голове быстро соединяются паззлы, образуя некую картинку, которую он расшифровал бы без труда, если бы не был так увлечён проклинанием своей вспыльчивости и безуспешными попытками уклониться от жадных рук. Ему невдомёк, почему раскусивший его друг выглядит столь счастливым, но призадуматься времени нет: пальцы Кисе обжигают раскалённую щёку, наверняка оставляя ожоги, и внутри Юкио что-то вспыхивает со страшной силой. В глазах его растерянность, и поэтому он не может выдавить ничего из пересохшего горла, когда осмелевший Рёта осторожно заключает его в объятья, кладя одну руку на талию, другую — на лопатки. Касаматсу чувствует эти горячие касания, судорожно и тяжело дышит, уткнувшись носом в чужое плечо, пытаясь безуспешно прервать контакт тел и вырваться. Слабеющие руки протестуют и не хотят; в конце концов, Юкио замирает, весь поглощённый странным ощущением: что-то внутри будто бы тает, стекая по пищеводу вниз, и капитан с удивлением думает, что это — его сердце.       Он всё ещё зол, это факт, но злость эта отошла на второй план, позволив разуму, наконец, воцариться на привычном троне. Юкио запоздало соображает, что его открывшаяся тайна не заставила Рёту состроить гримасу и смыться с места происшествия; более того, тот ведёт себя абсолютно не так, как рисовал в воображении капитан, и это откровенно сбивает с ног, заставляя ощущать непрошеную надежду. Касаматсу не силён в делах любовных, но сквозь ткань футболки и тонкую плёнку кожи он чувствует глухие удары сердца Кисе: оно яростно стучит, стремясь разорвать диафрагму мощным выбросом крови. Подобное достижение Юкио с удивлением относит на свой счёт и теряется в догадках — поведение Кисе всегда было штукой необъяснимой, — продолжая бороться со своим самым великим смущением в жизни. Он клянётся, что никогда больше не попадётся на удочку глупых чувств, и любовь, ведущую лишь к разочарованиям и боли, забудет как таковую, чтобы не было и возможности вновь оказаться в подобной ситуации. Да, он в руках того, кого любит; но это знание не приносит Касаматсу того облегчения, какого бы хотелось. Рёта молчит, и Юкио ощущает тяжесть его головы на собственной макушке, однако этот близкий контакт не даёт благословенного счастья — капитан по-прежнему в недоумении относительно намерений своего аса, и по-прежнему злится на себя за неспособность контролировать эмоции.       Кисе же просто не способен выдавить из себя хоть слово, дабы успокоить встревоженного капитана. Его сердце и правда грозит вырваться наружу, и Рёта молчит, пытаясь восстановить дыхание после стольких шокирующих событий сразу. Юкио в его руках затих — накручивает что-то себе, ясное дело, — и Кисе думает, что надо бы пресечь это, чем быстрее, тем лучше, но позволяет себе ещё пару минут задержки. Вокруг никого, и он этому безмерно рад: иначе бы не получилось так запросто застать Касаматсу врасплох и совершить нападение. Кисе по-прежнему кажется, что это один из его бесконечных снов с хеппи-эндами, хоть и выглядящий до ужаса реалистично. Если же это и есть сон, то просыпаться нельзя — под ладонью подрагивающие лопатки капитана, и Кисе не видит причин возвращаться туда, где он не может снова до них дотронуться.       Касаматсу думает, что дольше ждать нельзя. Щёки его похожи на два мака; объятья затянулись, и его параноидальная личность вопит, что пора бы сматываться. Бежать до канадской границы Юкио запалу бы и хватило, да только напрягать внезапно ставшие слабыми мышцы рук, чтобы вырваться, сродни поднятию штанги. Кисе впился стальными ласковыми пальцами, и достаточно прозаичная проблема разъединения вдруг становится весьма волнующей и занятной.       За всеми этими путаными размышлениями Юкио чуть не пропускает момент, когда Кисе начинает говорить. Голос его твёрдый, тихий, но Юкио трудно переварить то, что он много раз прокручивал в голове. — Я люблю вас, Касаматсу-семпай, — говорит Кисе с еле уловимым оттенком восторга — он сказал это, сказал! — и тут же напрягается, готовый приложить все усилия для удержания строптивого капитана. Честно говоря, ему уже наплевать на сохранение дружбы, после такой-то сцены ревности, и он планирует вытрясти ответное признание любым доступным способом. Касаматсу может артачиться, но правда уже всем известна, так что Рёта не собирается вестись на напускную ярость и уверения в обратном. В его голове стучит — Юкио мой — и эту дьявольскую мысль не изгнать даже экзорцистам.       Наверное, Касаматсу знает, что живым ему отсюда не уйти. Ему невдомёк, что он только что стал чьим-то, да это его и не волнует, потому что все его теории только что рассыпались пеплом. Он откровенно растерян: почему Кисе его принял? Почему Кисе его любит? Такие вопросы затормаживают восприятие, и он не выглядит счастливым; он озадачен свершившимся чудом снисхождения местной знаменитости и готов об этом заявить. Наверное, почти готов; сердце его окончательно плавится, но он задаёт вопрос, не дающий ему покоя: — Почему? — Что почему? — непонимающе переспрашивает Кисе, никак не ожидающий услышать подобное в ответ на своё признание. — Почему ты меня любишь? — уточняет Касаматсу, и Рёта смеётся, чем смущает капитана ещё больше. — Потому что вы — это вы, Касаматсу-семпай. Вот и всё, — мягко отвечает он.       И этого достаточно. ***       Что ж, Земля крутиться быстрее не стала, и Юкио думает, что практически доволен сложившимся положением вещей. Зимний Кубок подбирается всё ближе, и команда пашет до позднего вечера, подчиняясь указаниям своего строгого лидера. Кисе, конечно, тоже там: бегает быстрее всех, забивает умопомрачительные данки и получает подзатыльники чаще остальных. Положение привычное, что не может не радовать, и Касаматсу с облегчением отдаётся любимому делу, посвящая своё время баскетболу и ничему другому. Кисе, как верный вассал, остаётся в пределах видимости и под рукой, так что всегда можно дотянуться и дать тому ускорительно-поощрительный пинок. Изредка на огонёк забегает Аомине, и тогда эти двое гоняют мяч, оттеснив остальных для благоговейного наблюдения. Касаматсу стоит где-нибудь в углу, а мерзкий червячок ревности временами просыпается в нём, когда Кисе улыбается бывшему сокоманднику чуть приветливее, чем хотелось бы. С разумной точки зрения Юкио знает, что опасаться ему нечего — за Дайки, как за маленьким ребёнком, всегда приходит Сацуки, поражающая воображение команды своими формами, и утаскивает его до того, как дойдёт до откровенной бойни. Вовремя остановиться очень важно, и капитан вздыхает с облегчением, стоит лишь Аомине скрыться за дверью. Такие тренировки на вес золота, он знает, но неприятные чувства, связанные с асом Тоуо, игнорировать решительно невозможно.       Кисе наверняка замечает неприязнь капитана, потому что хитро косит глазами и выделывается в двойном размере. Юкио про себя обещает надрать тому задницу прямо после тренировки, но каждый раз откладывает своё решение на потом, потому что когда все расходятся, и они остаются одни, весь настрой совершенно пропадает. После злополучного признания Кисе будто и не изменился: всё так же щебечет на любые темы, вертится вокруг и нарывается на неприятности. Касаматсу, впрочем, тоже не претендует на преображение и с успехом продолжает вести себя совершенно отвратительно и холодно. Такой расклад всех устраивает, и Рёта завоёвывает любовь капитана так же упорно, как когда-то дружбу, хоть Юкио и ругается на все лады, поясняя, что он, чёрт побери, не девчонка. Кисе плюёт на все возмущения, стабильно заключая ладонь Касаматсу в свою на пути до перекрёстка; этот жест заставляет капитана покрыться краской и проглотить все слова. Великое смущение, испытанное в день открытия тайны, он испытывает до сих пор, как только Рёта делает поползновения к сближению, но теперь хотя бы не пытается вырвать руку. Для Юкио такие моменты близости кажутся горько-сладкими, и он чего-то опасается, всякий раз натыкаясь на желание Рёты быть ближе, чем нужно.       Кисе, обнаруживая стену, что Касаматсу возводит вокруг себя, лишь смеётся и терпеливо ждёт, пока каменный капитан обнажит слабое место. Он знает, что ждать недолго: Юкио любит, хоть и молчит об этом немаловажном факте, прячась за привычной отстранённостью и грубостью. Кисе готов это прощать — его собственное сердце поёт уже от согласия на такие странные отношения — и постепенно делать шаги к победе. Он возьмёт всё, в этом он уверен; он получит Юкио целиком, чего бы это ни стоило. Рисковать больше нечем, и Рёта каждый день совершает подвиг, не скончавшись от безудержного счастья обладания тем, кого он так долго желал. Всем, кто видит это, кажется странным подобная привязанность, но Кисе плевать: он знает, что этим вечером снова пойдёт домой с Юкио, и что так будет и завтра, и послезавтра, и.... И однажды, думается ему, наступит тот день, когда Юкио возьмёт его за руку сам.       Но этого уже не будет достаточно.