Безымянный Художник

Безымянному Художнику год! В честь этого вот вам праздничная глава-сиквел. Фрэнк открыл один глаз – темнота, теплая, такая знакомая, скрывала за собой целый звездный мир. Он открыл второй глаз – луна, полная, блестящая, наполненная мягким светом, открывала для Фрэнка целый мир в водной глади. Запах городского ветра туманил голову, а теплые руки, обернутые вокруг талии, заставили улыбку появиться на тонких губах. Пати лежал, задремав на плече Фрэнка. Они все ещё были друзьями, очень хорошими друзьями, и Фрэнку это нравилось. Он был так не похож на Джерарда – глаза, они, черт возьми, были такими горящими! Глаза Уэя были давно потухшими и опустевшими, но в этом холоде Айеро видел некое успокоение. И тут, такой зеленый огонь, искры, которые обжигали горло и сердце. Влюбился он намного позже. Он поглядел чуть дальше, чем вывеска, и незаметно мелькнула тень. Она проскочила мимо, прячась в уголках глаз, словно слезы. Он пришел вновь. Кто-то сел рядом, противно шваркнув ногами. Пати, ох, Пати все ещё дремал, уткнувшись носом в плечо Фрэнка. Он почувствовал запах дыма – едкий, горький, скрывающий ночное небо. Айеро не повернул голову, потому что знал – его иллюзия, его страх, его любовь вновь пришла. Но тень стала колоть глаза, и Айеро повернул голову – вот он сидит, завесившись черными прядями волос, а серый дым размывает его хрупкий образ. Всего секунда – он повернул голову, чтобы показать глаза, наполненные холодной любовью и щеку, покрытую кровью. Взгляд скользит ниже, и вот, кровавые разводы на футболке и блеск вошедших в плоть пуль заставляют Фрэнка отвернуть голову. Здесь иллюзии превращались в призраков. Но он давно перестал бояться их. Вот Джам садится напротив Фрэнка, аккуратно опустившись на колени. Она улыбается, но улыбка её мертва. Они оба мертвые, но это не пугает. Холодная волна успокоения заставляет сердце биться медленней. - Я скучаю… - прошептал Уэй, чуть дотрагиваясь рукой до Фрэнка. И словно иголка, вошедшая под кожу, боль прошлась до кончиков пальцев, отдаваясь болью в висках. Хочется прикоснуться, но иллюзия уходит. Фрэнк не ощутил ничего внутри – только воздух, потому что знал, что лелеет иллюзию. Боль, боль, боль, терпимая, хоть и колющая сердце, но ещё глубже – ничего. Прошлое отступает, как надоедливая ноющая боль в молочном зубе. Они исчезли, а Пати открыл глаза – ясные, зеленые, живые. И Фрэнк вновь влюбился в них, потому что думал, что там плескалось его прошлое. Но его не было.