Странник казался картонным — не язвил, не выражал никаких эмоций, шагал ровно и словно по какой-то незримой для девушки программе. В холодных синих глазах не было ни капли насмешки, ненависти, сожаления, горечи или гнева. Пустота. И от этого становилось ещё более тошно. На языке крутились разные ругательства, хотелось высказать так много беспочвенных претензий, но смотря в эти глаза, Мона понимала — не ответит. Таков был приказ Малой Властительницы Кусанали для Странника — вести себя тихо.

История об убитой девочке, живом мальчике, безымянном художнике и тысячах мертвых рисунках. И эта история не могла закончиться хорошо. Так было решено с самой точки отсчета. Но она началась, и это было толчком. Толчком в темноту, которая связывала их жизни.

Каждое утро Фрэнк просыпался в одиночестве, потому что Джерард либо уходил на работу, либо готовил завтрак на кухне. И когда Джи покидал их теплую квартирку, Фрэнк уходил в другой, параллельный мир, к другому, горячему, синеволосому, татуированному Джерарду. Художник-поэт, который всегда был готов принять его. История о Фрэнке, который спит сразу же в двумя Джерардами из параллельных миров. И история о том, как однажды они все втроем пересеклись.

Гарри, учителю английского, до ужаса нравилось называть нового учителя драмы "Королевой Драмы".

Какого же было удивление Джерарда, когда бледная девушка, что пару минут назад делала УЗИ Фрэнку, выскочила из кабинета, в тихом ужасе пробормотала: "Такого быть не может". И какого же было его удивление, когда на небольшом экране он видел еле различимый силуэт их будущего дитя, которого про себя Фрэнк уже назвал "Ребенком Солнца".