Повезло

Детство Глеба оказалось счастливым. Вадика, уже взрослого, этот парадоксальный факт удивлял каждый раз, когда речь заходила об их отчем доме и Асбесте. Вадим считал, что с детством-то Глебу повезло куда меньше, нежели ему. Но даже суровое мамино воспитание, унылый асбестовский пейзаж из окна квартиры, их с братом узкая комната, продуваемая зимними ветрами – всё это в воспоминаниях Глеба оказалось подёрнуто тёплым романтическим флёром. Вадик никак не мог взять в разумение, ну откуда у Глеба, проходившего всё своё детство меланхоличным лебедем, хоть ещё не имевшим, но уже будто потерявшим свою возлюбленную, взялись эти счастливые воспоминания. Впрочем он допускал, что у них двоих глубоко разнились сами представления о счастье. Для Вадика это были транзисторы и коробки с железяками, в которых они копались вместе с отцом. Это игрушечная гитара, которую он выстругал сам, порезав себе руку в двух местах, ещё до того, как пошел в музыкальную школу и заполучил настоящий инструмент. Это регулярные сбегания с последнего урока второй смены на карьеры, подсвеченные вечерними огнями и навевавшие мысли о иных космических мирах. И конечно, рисковые, но волнительно сногсшибательные подглядывания с одноклассником Колькой за девчонками в раздевалке на физре через сквозную дыру в стене. Брат же вспоминался плаксивым мальчиком, уныло перешагивающим через груды гаек, гвоздей и подшипников, то и дело рассыпаемых Вадимом на полу их общей комнаты, вечно сидевшим всклокоченным воробьём на кровати у окна, и чуть ли не с самых яслей уткнувшимся носом в книжку, будь то "курочка ряба" или солидный отечественный классик. От некоторых воспоминаний о детстве Глеба Вадику до сих пор становилось тоскливо. Всё, что у мамы легко получалось с Вадиком с ранних лет, отчего-то совсем не шло с Глебом. Над воспитанием Вадима она столько не корпела, не мотала нервы и не переживала так, как глядя на своего младшего, регулярно оставлявшего на тарелке весь завтрак и вместо гуляний со сверстниками просиживающего безвылазно в комнате все выходные. Вадим же ходил в музыкалку, сам делал уроки – даже не из-под палки, а домой в хорошую погоду его было не загнать. В итоге, несмотря на все замашки шалопая, Вадик в глазах мамы получался более благонадёжным, и потому был почти предоставлен самому себе, а вот на младшего-то и пришлось всё внимание матери и её придирчивый взгляд. Вместе со школой у мамы только прибавилось хлопот. Уже буквально на втором родительском собрании выяснилось, что Глеб целую неделю уходил по утрам в школу, и как положено возвращался к обеду. Если б не одно "но" – в школе он в ту неделю так и не появился. То, что у его брата вроде как и "не все дома", Вадим заметил ещё со старшего садиковского возраста. Но ко всем заморочкам, касавшимся младшего, Вадим стал относиться с большим пониманием, именно когда Глеб стал школьником. Ему-то, в отличие от мамы, было известно – если Глеб с утра не шел в школу, дело было не в школьных проблемах – брат всё же рос смышленым, хоть и не усердным – а в том, что внутри у Глеба творилось нечто такое, что он сам сейчас с трудом переваривал. Скорее всего Глебка опять или где-то вычитал что-то такое, или услышал, или придумал – отчего и впадал надолго в мрачную прострацию. Мать отказывалась мириться с такими особенностями младшенького. Она не верила в проблемность сына и называла всё это просто "бараньим отцовским упрямством". Конечно, на вид Глеб не был столь проблемным, как, вероятно, внутри. Но внутрь Глебки она благоразумно не заглядывала, может, интуитивно боясь наткнуться на ещё большие сложности. Целой системе уговоров и доводов Глеб таки неплохо внимал, обретя к долгожданному успокоению мамы, вежливые манеры и минимальную сноровку, чтобы обитать в обществе. Но и эта материнская система воспитания иногда крупно сбоила. Глеб периодически на отрез отказывался даже вылезать из комнаты и вместо этого впадал в настоящую слезливую истерику. И тогда-то уже скорее от бессилия она хваталась за ремень. Вадим чаще всего успевал на самый конец таких происшествий – он возвращался домой из школы или из музыкалки, чувствовал запах валерианы ещё из коридора и видел нервную, даже осунувшуюся маму, принимавшуюся суетливо разогревать ему еду со словами: "Вадик, иди пока помоги Глебушке". И Вадим проходил мимо кухни прямо в детскую, входил в комнату и видел каждый раз одно и то же – зарёванного Глеба, розовые полоски от ремня на его руках. Брат всегда оказывался на кровати Вадима в дальнем углу, а не на своей у окна, которая была ближе к двери. Вадик молча переодевался в домашнее, аккуратно снимал форму, чистил брючины щеткой, вешал всё в шкаф. И потом садился на кровать рядом с Глебом, глубоко и красноречиво вздыхал и спрашивал шепотом: "Ну что там у тебя стряслось?" Всхлипы тут же учащались, и Вадим принимался утешать, как мог. Брал в руку глебкину мягкую ладошку, гладил пальцами по полоскам от ремня. И тогда макушка брата переползала с мятой и мокрой подушки на коленки Вадику, и раздавался тихий шепот, перемежающийся нервными всхлипами. Выслушивая Глебку, Вадик, которому к тому же неизменно доставалась зарёванная братом подушка, всегда удивлялся и поражался всему, что роилось внутри такого совсем маленького мальчика. И почему все эти траблы, загоны и проблемы мучили его брата так рано? Ведь сам Вадим о многих таких вещах, даже будучи шестью годами старше, не особо задумывался. После всего Глеб выбирался вместе с Вадимом на кухню, где Вадима дожидался уже заледеневший обед. И тогда Глеб забирался на стул с ногами, клал голову себе на коленки, а Вадик доставал из холодильника порцию и для брата, зажигал газ и разогревал всё по новой. Но иногда бывало, что Глеб так и не шептал Вадиму ничего. Это были особые случаи, только участившиеся по мере взросления брата. Вадик подозревал, что эти особые разы возникали не потому, что Глебу было что скрывать, а потому что затевал он их ради самого фарса – с битьём ремнём, валерьянкой, рыданиям на коленях Вадима и чувством вины, которое неизменно охватывало мать ещё на несколько дней к ряду. В присутствии Вадима такого фарса никогда не получалось. Вряд ли при Вадике мама бы ухватилась за ремень, ну а Глеб был бы гарантированно лишен всего следовавшего за ремнём ритуала. Вадиму тоже так и не давалось понять, почему в своё время все оплеухи от отца, всё раздражение матери и даже ремень – пришлись в их семье только на младшего? Что такое было в их семье, пока подрастал Вадик, и что вдруг испарилось, когда настала пора Глебки? Это потом уже, когда Вадим стал хоть что-то понимать в этой жизни, до него дошло, что благополучие и тепло в семье кончились вместе с закончившейся любовью их отца к матери. Как-то, когда Вадик уже утвердился в школьном ансамбле, из желания хоть немного помочь и растормошить своего тихоню-брата, он решил взять его с собой на репетицию. Отловив Глебку за руку после уроков, притащил его в аудиторию и усадил за стол напротив, чтобы брат оставался в поле зрения. Глеб с непривычки сидел не шелохнувшись и лишь вертел головой, разглядывая инструменты и следя за хлопотами собравшихся ребят. Когда они вдарили по инструментам, Глеб за партой и вовсе будто замер. На Вадима в тот день очень удачно нашло вдохновение, и он терзал гитару с особым упоением и страстью. Иногда отрывался от игры и от обсуждений с ребятами и бросал строгий взгляд на парту, за которой притих его братишка. Глеб сидел с открытым ртом, как приклеенный, не сводя с Вадима распахнутых глаз. Это был невесть какой зритель и уж тем более специалист в музыке, но в тот вечер в глазах Глебки было не просто любопытство, а восторг и настоящее обожание. Потом, через годы, такого восторга в глазах зрителей стало завались. Но всё равно – именно то самое пьянящее персональное обожание от существа, знающего Вадика вдоль и поперек, и стало словно камнем, брошенным в воду. От него через всю жизнь Вадима, как круги по воде, пошла потребность во всеобщем признании и, конечно же, в восхищении брата. Одним приятным событием тот славный вечер себя не исчерпал. Наверное, это и был один из тех судьбоносных дней, которые астрологи особо отмечают на своих картах предсказаний, когда действительно в жизни многое меняется. Именно в тот день Вадим вдруг раскрыл в своём трудном брате нечто поистине диковинное. По дороге домой Глеб засыпал Вадика вопросами про инструменты, музыку и песни, а Вадим на воодушевлении давал длинные обстоятельные ответы. А когда после ужина они с Глебом засели за уроками в их комнате, Глеб вдруг развернул перед Вадькой свою тетрадку, в которой Глеб что-то время от времени пописывал, шугаясь каждый раз от Вадима. Это оказались стихи. И самый первый из них был про кошку. Вадим пробежал глазами накаляканые детской рукой строчки и не сразу поднял глаза на брата. Это была довольно длинная поэма про несправедливость. Надругательство людей над животным закончилось кишками, болью и странным торжеством живодёров. Никакого сочувствия у автора к кошке не было, как и никакой понятной морали – кроме той, что мир способен завораживать даже своей жестокостью, ну а несчастной кошкой в этом стихе определенно был сам Глеб. Вадик не поверил сразу, что такое необычное и такое настоящее, как у взрослых поэтов, стихотворение написал его восьмилетний брат. Что испытал Вадим тогда? Шок – понятно, а ещё...восхищение. За следующие четыре года до самого своего отъезда в Свердловск Вадим изрядно прикипел к брату, несмотря на солидные шесть лет разницы. Да и у Глеба тоже, будто кроме комфортного места на кровати в комнате, появилось и второе комфортное – возле Вадима – теперь Глеб искал Вадика без видимой причины даже на школьных переменках и таскался хвостом за ним и на карьеры, и на репетиции, впитывал всё рассказанное и показанное о музыке, и Вадим даже иногда жалел, что Глеб ещё слишком мал, чтобы стать ему полноценным другом. Чем-то отдельным и совершенно особенным стали для Вадима стихи, которые теперь во всю писал Глеб. Но ещё большее впечатление на него производили их с братом странные разговоры "по следам глебовой поэзии". Первый раз они завели такой разговор во время одного из визитов тёти Фиры, зашедшей в гости, как всегда "на минутку", а в итоге "своровавшей" целый вечер. Обоим мальчишкам до дремоты скучны были разговоры тёти Фиры на неизменную садоводческую тему, и первые полчаса они скучали за столом все вместе, выскребая из себя всё своё чувство приличия. Первым сбежал к себе в комнату Глеб, одарив Вадика перед уходом долгим умоляющим взглядом. А через три минуты и Вадим последовал его примеру. Глеб его уже ждал, сидя по-турецки на его, Вадима, кровати со всеми своими листками, тетрадками и ручками. В тот вечер Вадик, наверное, всё-таки переступил какую-то черту дозволенного. Потому в тот вечер, как и во все последовавшие потом вечера, даже будучи, казалось бы, взрослым, он не отказывал себе в странном удовольствии снова пообсуждать с совсем "зелёным", хоть и не по годам рассуждающим Глебом, у которого только-только просыпалась сексуальность, его причудливые и маргинальные стихотворные миры, и поделиться в ответ своими – самыми дерзкими и бесстыдными – уже почти взрослого парня. Вадима забавляла взбудораженность в брате после их разговоров – блеск в глазах, мурашки на шее и взмокшие ладошки. Да у Вадима и самого-то частенько начинало нехило бурлить внизу живота от их полузапрещённых диалогов, шуршавших шепотом в полумраке их общей комнаты, ведь кое-что и впрямь было стыдно произносить в полный голос. А потом у Глеба опять рождались новые строчки, от откровенной, необычной и подчас и изуверской красоты которых, у Вадима снова перехватывало дыхание. Это был их заколдованный круг. И наверно, было просто не найти ещё одного такого же отчаянного фаната этой поэзии, как Вадим. Вадим стал студентом УПИ, уезжал из Асбеста впопыхах, в последние дни перед отъездом принимая дома одного за другим однокашек и соседей, забегавших поболтать перед наметившейся разлукой, и пытаясь уместить в сумку с самым необходимым ещё и дорогие сердцу резисторы и диоды. Глеб ленивым скучающим котом сидел на кровати и наблюдал за этой суетой. И вот рюкзак и чемодан, наконец, были собраны и уже дожидались Вадима у стены комнаты, когда брат отважился показать ему ещё один стих. Глеб трепещущим шепотком зачитывал свой новый опус, несмело поднимая от тетрадки на Вадима глаза с подрагивающими белёсыми ресницами. Стихотворение вдруг оказалось о нём – о Вадике. Это был настоящий "плач Ярославны", мольба о любви, стенание о помощи. И Вадим впервые не нашелся, что сказать. Было трепетно и очень стыдно слышать такое о себе от Глеба. И неуютно и тревожно оставлять Глеба здесь, такого, как есть, когда в очередной раз стало понятно, насколько у брата внутри было тяжело и неправильно. – Но я не могу остаться в Асбесте. Глеб нервно улыбнулся: – А мне этого и не надо, – сказал он и скомкал тетрадный листок. – Это всего лишь литературный эксперимент, – выговорил Глеб длинное словосочетание заплетающимся языком. Вадим покидал дом с невесть откуда взявшимся тягостным чувством вины, глядя на счастливую улыбку матери и на мрачную "моську" своего маленького, но уже точно такого сдвинутого брата. В первые три года Вадим регулярно наведывался в Асбест, как какой-то добытчик, с сумками, набитыми доверху буквально всем – от дефицитной колбасы сибирского мясокомбината и шоколадных конфет до помады фирмы Ланком, плакатов с рокерами и стопок переплетённого Самиздата. Глеб всегда первым засовывал свой любопытный нос в сумку, как в шкатулку со сказками. И момент, когда он, наконец, выуживал оттуда интересный ему предмет, улыбался, краснел и говорил Вадиму неловкое "спасибо", безусловно стоил всех усилий по поиску гостинца для брата. К тому времени уже стало ясно, что увлечение Глеба стихами вовсе не мимолетно, а очень даже серьёзно, и по оценке Вадима – однозначно талантливо. Во время своих коротких набегов в Асбест именно по стихам Вадим мало-мальски понимал, что происходило с Глебом за эти годы. Но Глеб подрастал – он набирал мастерство, от отвлеченных тем и стихотворений о себе переходил к поэзии на злобу дня. Иные же его творения были настоящей фантасмагорией, насыщенной несметным количеством образов и символов. Вадим продирался сквозь образы, сказочные причудливые метафоры, чтобы максимально понять, что же сейчас представлял из себя его младший брат. Но с каждым разом это становилось труднее. Постепенно прекратил существование даже их с братом "литературный кружок". Через пять лет и сам Глеб мало походил на мелкого самого себя. Редкие визиты Вадима в Асбест уже не вызывали в нём прежних эмоций. У повзрослевшего Глеба, очевидно, появилась другая отдушина. Он жил своей асбестской жизнью, витал в своём мирке, фланировал мимо Вадика с задранным носом и иногда даже рассуждал о создании собственной группы. Изредка и с большим сомнением показывал теперь свои стихи и ещё большей неохотой комментировал и обсуждал свою жизнь. Последнее, что Вадим почерпнул, опять же из стихов, о своем брате, было то, что в 15 лет он получил-таки свой первый сексуальный опыт. И как понял Вадим – совершенно неудачный и даже травмирующий, потому что любовь у Глеба тоже была, но – Вадим знал – тоже несчастная. И тем паче, что первый секс и первая любовь у Глеба не совпали. Вадим лишь предполагал, какая эта могла быть для Глебки на самом-то деле катастрофа. У Вадима-то эти две вещи тоже не совпали, но из первого секса Вадим вынес лишь острое желание повторить это, как можно скорее, а первая любовь, и вовсе, малозаметно проскочила в суете забот и музыкальных увлечений. Как бы то ни было, Вадим с радостью отмечал, что странная хрупкость, уязвимость и неприспособленность его брата рассеивались буквально с каждым годом. Уже перед самым дипломом Вадим решил, наконец, выделить для себя целую неделю каникул в Асбесте. Неделя пришлась на необычайно жаркие первомайские праздники. Весь год с прошлого августа Вадим толком не появлялся в Асбесте, и мама его очень ждала. Уже вторую весну подряд вместе с тётей Фирой она засеивала взятый в аренду кооперативный участок земли с небольшим домиком рядом с Асбестом, и теперь собиралась непременно похвастаться своей садоводческой радостью. Ну а Глеб за этот год вымахал ещё сантиметров на пять, отпустил длинный кудрявый чуб, и попытался отрастить ещё и баки на висках, которые теперь забавно обрамляли совсем девчачье глебкино лицо светлым пушком. А главное, Глеб всерьёз стал собираться в Свердловск сразу после выпускного. Едва Вадим добрался до Асбеста, как утром рано все вместе поехали смотреть на мамин участок в товариществе "Заря" и помочь кое-что вскопать да полить. Они копали и рыхлили всю субботу, и только к вечеру Глеб с Вадимом, упахавшиеся вусмерть, смогли вернутся в Асбест, оставив мать с тётей Фирой на участке до конца выходных. В пыльном автобусе по пути из садоводства Глеб уселся у окна и полдороги задумчиво и немного отстранённо, жуя травинку, поглядывал за стекло. А потом вдруг молча вынул из рюкзака и положил на коленки Вадиму свою очередную тетрадку. Вадик, учитывая их редкие встречи и солидный пробел в общении за последние годы уже и не ожидал от Глеба такого шага навстречу. Десяток странных и даже болезненных сочинений Глеба замыкало стихотворение "Меня изнасиловали..." Что было правдой в этом стихе, да и во всех десяти, а что вымыслом, Вадим, как ни силился, понять уже не мог. Пока Вадик пробегал глазами по неровным строчкам, Глеб оставил травинку и принялся следить за мухой, ползающей по кромке автобусного стекла. Последнее стихотворение Вадим медленно перечитал дважды, и наконец развернулся к Глебу, но тот и глазом не повёл. И тогда Вадим не удержался от того, чтобы по возможности непринужденно, но в то же время твёрдо, не поиграть во всерьёз озабоченного старшего брата: – И как много в этом правды? Глеб молчал. Смахнул рукой зазевавшуюся муху и ответил куда-то в сторону окна: – Это поэзия, а не мемуары. Но Вадим решил понастаивать: – Ну, интересно же, что тебя натолкнуло? Ответь серьёзно. – А тебя конкретное что-то заинтересовало? Ну, давай поговорим об этом. Вадим успел перехватить быстрый неловкий взгляд Глеба, пока тот снова не отвернулся к окну. И потом Глеб тихонько добавил: "Спрашивай, если хочешь..." Честно говоря, Вадим из того, что прочел, не смог выудить ни одного стихотворения, которое он бы сейчас не постеснялся обсудить прямо в автобусе – в рискованно близком окружении дачников и их детей. Но Вадим уже знал, что обсуждение это обязательно будет – вот доедут они до квартиры. И там всё будет. Как раньше. Только вот Глеб был уже совсем взрослый, с независимостью в повадках, смотрящий на многое будто свысока и без всякого стеснения. Поболтать, как раньше – эта перспектива Вадику нравилась, манила и смущала одновременно, как очевидно и Глеба. Одно дело обнажаться своим самым сокровенным, будучи юнцом и почти ребёнком. Другое дело – сейчас. Как ни крути, мысль о разговоре с Глебом изрядно растревожила воображение. Всякие табуированные темы уже и без того занимали мысли Вадима; кое-что уже даже удалось попробовать в Свердловске, но вот обсуждать... ни с Сашкой, ни тем более с Петей он бы их не решился. А вот Глеб своими "тараканами", судя по стихам, явно переплёвывал Вадика во сто крат. А пока Вадим молча поглядывал, как Глеб то и дело морщит аккуратный нос, поправляет пыльные кудри, трёт тонким пальцем грязь на щеках, и смотрит вдаль, щуря на солнце голубые глаза. От такого контраста между насквозь испорченным сознанием своего брата и его невинной внешностью у Вадима даже словно что-то коротило в мозгу. Совершенно непонятно было, откуда всё это могло вырасти в голове простого мальчика из Асбеста. Солнце багровело и мельтешило между деревьев яркими бликами по лицу Глеба, а Вадим мысленно торопил автобус, вёзший их домой в асбестовскую квартиру, торопил и боялся. Всё-таки, в родной квартире было настоящее раздолье – после общежития-то, а снятую буквально неделю назад свердловскую квартиру он ещё толком не обжил. Можно было не торопясь принять тёплую ванную, а потом обсыхать и курить на балконе, глядя вдаль на небо, сходящееся с лесом на горизонте. А вот их когда-то общая с братом комната претерпела изменения. Глеб переехал на кровать Вадика, а вторую койку вообще выбросили, заменив раскладным креслом. Так что Вадим вернувшись с балкона, уселся на единственную, когда-то свою кровать рядом с Глебом со словами: – Так и знал, что ты в мой тёмный угол переедешь. – Это место всегда было лучше, – ответил Глеб. – Неа, лучшее место было твоё у окна. – Жаль, что мы это раньше не выяснили, – хмыкнул Глеб, запахивая поплотнее банный халат. Этот жест не ускользнул от Вадима. Всё-таки с теперешним Глебом уже всё было не так, как пять лет назад. Глеб стал типичной "вещью в себе", даже интригующе непонятным, и душу Вадику с разбега уже не изливал, скорее наоборот. Буравил периодически взглядом и сам будто ждал чего-то от Вадима. – Ну ладно, пошли поедим наконец-то, да стихи твои обсудим. Пока мамы не было, можно было даже притащить еду в большую комнату, вкушать ужин и пялиться в телевизор. За этим занятием разговор увязался сам собой. Вадим с видом обеспокоенного психолога опять перечитывал стихотворения. – Ну хоть тебя не насиловали... Уже что-то. – Да нет, конечно. Глеб тоже понемногу оттаял, придвинулся ближе и даже улыбался во всю, комментируя своё творчество. – А вот здесь - про цвета боли и про ремни на руках - это круто, конечно, срифмовано. А есть что-то не такое болючее, Глеб? – Всякое есть, но из этого-то что-нибудь нравится? – Нравится! Мне всё твоё нравится. Просто ты так достоверно некоторые моменты излагаешь. Иногда кажется, что выдумать их невозможно. Но и ты, конечно, уже не десятилетний пацан, и метафоры у тебя всегда были интересные, гениальные даже... – на последнем слове Вадим немного стушевался, но продолжил: – Красиво... и пробирает насквозь... – в доказательство Вадик даже подёрнул плечами. Всё-таки он потерял способность говорить с Глебом о всяких спорных вещах и при этом не выказывать свое смущение или чрезмерный интерес к этим спорным моментам, не казаться слишком ханжой или наоборот слишком распущенным, а то и извращенцем. Потому Вадик предпочитал теперь говорить о форме, нежели о смысле. А ещё ему вдруг стало важно знать, что за тревожными нафантазированными образами у брата действительно не скрыто никакой реальной травмирующей подоплёки. – И ещё, – решился Вадик. – Я не про стихи сейчас, Глеб. Знаешь, ты мой брат. И если бы с тобой что-то случилось, я бы наверное за ружье взялся... – Вадим натужно засмеялся, чтобы сгладить неловкость такого откровенного момента. Глеб тоже улыбнулся: – Да, спасибо, – поморщил нос и закусил губу. – Но ничего такого... Глеб вдруг придвинулся ещё ближе, помедлил какую-то секунду в нерешительности, вздохнул и положил голову Вадиму на коленки. Такого не было самое малое уже лет пять, а то и шесть. Вадим позволил себе положить руку брату на голову, как когда-то давно, убрал чуб с его лба. Шершавые, намозоленные инструментами и лопатой пальцы неловко цеплялись за волосы, и Вадим торопливо перевернул руку тыльной стороной, а потом и вовсе решил убрать. Но Глеб пальчиками прижал ладонь брата к своей щеке, ещё и чмокнул. Эта ласка была уже совсем лишней. Вадим это понял и почуял совсем неладное, но было поздно. То, что было у Глеба только в голове, теперь, кажется, начиналось в реале. На этом-то и надо было закончить и прекратить всё сию же секунду. Вадик вдруг подумал, что он, на самом деле, все эти годы жил в ожидании вот этого момента, когда всё то странное, что взрастил в себе Глеб, даст о себе знать, прорвётся наружу. Отдёргивать руку слишком резко свидетельствовало бы о нервяке и даже панике, и потому Вадик решил просто вернуть свою руку на макушку брата. Но Глеб не отпустил. Уцепился пальцами покрепче, прильнул губами к ладони и стал целовать, так щекотно, а сам второй рукой зачем-то принялся за свой халат, развязал пояс и тут же показалась худая грудь и живот с мягкой порослью. Глеб поднял глаза. Во взгляде секунды сомнения сменились решимостью. – Хочешь внутрь меня? – спросил Глеб. Вадим оторопел; в груди всё разом оборвалось. Вот оно, блядь, и случилось! А Глеб, моргнув, добавил: – Как в девушку. Первое, что хотелось, это закричать "Караул!" и заткнуть уши, чтобы не услышать, что там ещё мог бы ляпнуть его брат вдобавок – одно хлеще другого. Вот и показались глебкины странности по полной программе. Вадим знал, что то, что сказал Глеб, по факту называют педерастией и инцестом. Вадим знал, что и Глеб явно отдавал себе в этом отчет. Но просто эти страшные слова почему-то совсем не вязались с тем, что было сейчас между ними, с тем, как по-родному Глеб льнул к его рукам, как предлагал. Он предлагал не педерастию и не инцест, а такое странное полное слияние, отчего у Вадима внутри начинало твориться уже хрен знает что. И это не какие-то там "бабочки, что летали в животе", а буквально кишки переворачивались. Вадима даже замутило от шока, от запретности и какой-то запредельной греховности. От грязи, и от неповторимости этих сносящих "крышу" ощущений. Вадим посмотрел на приоткрытые губы, которые только что предложили ему вкусить яблоко из Эдема. Они расползлись в подобии улыбки. А потом Глеб обхватил большой палец Вадима этими губами. И ко всему вороху ощущений добавился влажный тёплый плен его рта. Глеб причмокнул и заморгал часто-часто. Тут уж Вадим и выдернул со шлёпающим звуком палец изо рта брата, отдёрнул руку и наконец закричал во всю глотку: "Да перестань, Глеб, что ты творишь!? Я твой брат, и я люблю тебя, слышишь!? Но это совершенно не нужно, я не хочу внутрь тебя, тьфу! Зачем тебе это вообще!? В довершение своих слов Вадим схватил крепко Глеба за плечи, поднял со своих колен и принялся трясти его, как яблоньку. Глеб зажмурился, кудрявый чуб трепыхался из стороны в сторону вслед за его головой, а по щекам пополз пятнами яркий румянец до самого лба. Через несколько секунд такой встряски Глеб, не разжимая век, пропищал фальцетом: "Прости, прости.. " Едва Вадим ослабил хватку, Глеб тут же высвободился, сорвался с места и понесся в свою комнату. И даже отсюда Вадим отлично различал его подавляемый подушкой скулёж и всхлипы частые-частые, почти сразу превратившиеся в настоящую нервную икоту. Вадим слушал эту нереальную истерику из их когда-то общей с братом комнаты, сам был не в силах пошевелиться, потому что сам был оглушен и шокирован тем, куда всё зашло и во что вылилось, потому что понял, что не был уверен на все двести процентов, когда говорил, что не хочет внутрь своего брата. И орал на брата, чтобы заглушить самого себя, забить к херам хотя бы саму эту глебкину фразу, скачущую теперь у него в мозгу, словно бесноватая белка в колесе. Тряс брата в надежде вытрясти из него эту дурь, которая бы больше никогда не дала о себе знать, и не светилась диким аморальным намёком в его брате, в его глазах с поволокой, в его губах и коже. Следующей невротичной мыслью было: что же делать дальше? Вадим всегда думал о том, что дальше. Как, хотя бы, провести сейчас ночь и пережить завтрашний день до приезда матери в пустой квартире вместе с его запутавшимся братом, и что ужаснее – с запутавшимся самим собой. Вадим провёл ночь на кровати матери в одежде, забравшись под цветастое покрывало. Всю ночь не сомкнул глаз, слушая в темноте всхипы брата и какой-то его ненормальный пугающий шепот. Или Вадиму он только мерещился. Вадим уже сам ничего не понимал и в оцепенении ждал спасительное утро. Потому что лежать в темноте наедине со своими мыслями и с ревущим братом неподалёку было просто выше его сил. Солнце уже пробивалось в окно, когда Глеб, видимо, обессилев в конце концов от такого перенапряга, потихоньку замолк и уснул. Тогда уснул и Вадим. Вадима разбудила мама, которая вернулась домой к обеду, а не вечером из-за начавшейся на даче грозы. И пришлось объясняться. Вадим объяснил всё тем, что засиделся здесь до глубокой ночи и не хотел тревожить сон уставшего и "приболевшего" после прополки и поливки брата. Мама пичкала Глеба антигистаминными, причитая: "Неужели аллергия?" А Глеб, шмыгая для пущей убедительности носом, злобно зыркал исподлобья на всех красными глазами. Вадим и на себе периодически ловил его тяжелый взгляд из под опухших век и отворачивался. К вечеру опять пришла тётя Фира и по случаю приезда Вадима устроила настоящий вечер воспоминаний. Вспомнили много забавного и даже смешного, но только Глеб не смеялся, сидел мрачной тучей в угловом кресле весь вечер и молчал. И слова не проронил, даже когда мама начала упрашивать Вадима приютить брата в снятой свердловской квартире через три месяца, когда он приедет поступать. Теперь такая перспектива не улыбалась совсем, и Вадим вертелся, как уж на сковородке, выискивая миллион отговорок и встречных предложений, лишь бы избежать этого соседства. На мать в конце концов подействовал только последний козырь – девушка из его института, с которой Вадик начал встречаться два месяца назад, и на которую Вадим буквально ещё вчера имел самые радужные планы, теперь слегка омраченные открытиями, сделанными Вадимом за последнюю ночь в самом себе. Вечером Вадим выждал целый час после того, как Глеб погасил свет, тихонько зашел в комнату и притулился на разложенном кресле, оставив дверь открытой – наверно впервые за всё время их совместного с братом проживания в этой комнате. Вадим вымучил ещё один день с братом в родительской квартире. А ближе к вечеру "вспомнил о недописанном дипломе", быстро поскидал вещи в сумку и с облегчением умчал назад в Свердловск. Бежать было не совсем в его стиле. Вадим предпочитал встречать проблему лицом к лицу, уже по ходу выстраивая стратегию, аккумулируя средства, оружие и аргументы. Но это был не тот случай. Вадик заглянул в себя и понял, как безоружен. Ни аргументов, ни вариантов; оставалось одно – бегство. А потом родилось решение как единственная форма спасения ситуации – игнор события и игнор проблемы как таковой. По полочкам внутри себя он кое-что всё-таки расставил и даже успокоился. И лишь корил себя ещё некоторое время за излишнюю эмоциональность и за то, что глупо повёлся, как подросток, на такую дурость Глеба и на свои ненормальные мысли. Но всё равно, контакт с братом даже по телефону теперь выходил слишком неловким, над этим надо было ещё поработать. И всё ж таки, брат оставался братом. Ничего не попишешь. А значит, брата он не бросит. Вот в общем-то и все основоположения вадимовой стратегии. К тому же, Вадику в Свердловске и так было, чем заняться, о чём мечтать и переживать. Таню жить к себе в квартиру Самойлов так и не пригласил. Таких умных, нежных, красивых и бесконечно манких девушек, как Татьяна, Вадик до этого и не встречал. С ней рядом всё было легко и радостно. Если не считать наличия Владимира - её одногруппника. Он тоже оббивал порог Татьяны и своими внезапными появлениями уже три раза испортил Вадиму важный момент. Из-за его назойливого мельтешения возле Тани Вадим даже открыл в себе способность к дикой ревности. Оттого-то и пришлось в срочном порядке приступать к решительным действиям и искать прямо в мае отдельную квартиру. Но все равно это не сработало. Грандиозные планы о совместном проживании с Таней рухнули перед самым выпускным. Татьяна пришла к нему в квартиру, попила чай с тортом, послушала несколько песен, поприжималась к его плечу и даже откликнулась на поцелуй, но потом принялась с тревогой посматривать на часы. И уже ничего не оставалось, как брать зонт и идти её провожать. Вадим тоже посмотрел на часы – было всего-то 10 вечера. Что ж, нечего было и рассчитывать, что она останется с ним до утра, и что дальше у них будет счастливое лето в его новом жилище – размечтался! Танюша была не такая. И по всему выходило, что надо жениться. К счастью, времени на серьёзные раздумья у Вадика было самое малое до октября. Татьяна после выпускного укатила на практику. А потом по приезде в октябре собиралась ещё к родственникам на юг, а потом вроде опять какие-то профильные курсы в Москве аж до декабря... Но ушла одна проблема насущная, как подоспела другая – вот и нагрянул из Асбеста его бедовый брательник с двумя чемоданами. Вадим встретил его на автовокзале, поймал такси и собирался уж было честно и обреченно везти его к себе домой, как вдруг выяснилось, что у Глеба имеется адрес, где его уже ждут с распростёртыми объятиями. Брат, гордо задрав нос, сунул Вадиму этот адрес, накорябанный карандашом на замусоленном клочке бумаги. Какие-то парни из Асбеста уже снимали две комнаты в коммуналке, и для Самойлова младшего там была приготовлена целая кровать. – А платить ты как будешь? – засомневавшись, хмыкнул Вадим. – Работать пойду сразу. Хоть куда. Правда, и тут сразу же выяснилось, что мать постаралась – обещала в случае удачного поступления поговорить о подработке с завом какой-то свердловской поликлиники. А пока Глеб мыл пробирки в асбестской школе, и у него даже было кое-что накоплено на первую пору. Вадим опять хмыкнул и отвернулся к окну. Брат-то со всеми своими заморочками выходил не таким уж и беспомощным. Оно было и к лучшему. "Баба с возу, кобыле легче", – подумал Вадик. Хотя внутри опять закопошилась тревога. Как же неприятно удивило, что Глеб справился без него. А то, что он будет жить где-то на стороне, почему-то вообще раздражало. "И что же тогда? Что дальше?" – сам с собой размышлял Вадим. Ох, боже ты мой, он, кажется, даже хотел, чтобы брат переехал к нему. "И будь что будет." Мысль эта опять зашевелила что-то огромное в желудке, опять то самое, что так болезненно ворочалось внутрях тогда в Асбесте, и что за лето было отодвинуто на задворки памяти всеми этими заботами, дипломом и прекрасной Татьяной. Глеб за эти пробежавшие три летних месяца опять заметно изменился. Повзрослел, вытянулся и возмужал, а ещё повеселел и даже как-то понаглел. Названивал Вадиму по паре раз на дню из-за всякой фигни – то домой, то на работу. А через неделю, когда завалил экзамены, заявился сам, сообщив, что всё равно будет приезжать в Свердловск по выходным. Так и вышло. Хоть и ночевал Глеб в своей коммуналке, но утром по субботам стабильно таскался к Вадиму непрошенным гостем – то поесть, то помыться. Вадим уже понял, в коммуналке-то у его брата то и дело случались перебои то с водой, то с едой, то с совестью. И Вадик и сам не заметил, как стал на выходные брать в два раза больше пельменей и периодически к субботе даже оставлял в холодильнике брынзу, которую сам не любил, но которую с наибольшей охотой лопал его брат. А ещё Глеб на правах начинающего музыканта стал ходить в УПИ на их репетиции. И через четыре репетиции после очередного плотного субботнего завтрака Глеб совсем осмелел и напросился на вечерний рокерский квартирник вместе с братом за компанию. На самом-то деле Вадику и самому хотелось уже показать Глебу их творческую, богемную свердловскую тусовку, расположившуюся на территории огромной расселённой коммуналки, сдаваемой сейчас ребятам в аренду за смешные деньги. Сам Вадим проводил там бесконечные часы в ущерб работе, сну и даже здоровью, слушая редкие пластинки, распивая портвейн и иногда за компанию ублажая свой усталый организм конопляной папироской. На квартирнике Глеб появился только через неделю и прямиком из Асбеста – с подведёнными чёрным глазами и серьгой в только-только проколотом ухе, чем несказанно удивил брата. Вадим остановил его в коридоре, желая на свету рассмотреть Глеба и его большущую блестящую серёжку. В добавок ко всему, в нос ударил резковатый запах одеколона с "сиренью" в шлейфе. – Это ещё что? Сиреневый освежитель воздуха что ли? Глеб в ответ лишь показал язык. – А ухо-то у тебя что? Бааа, разбарабанило-то как... Болит, поди? – Ага, – беспечно ответил он, и выскользнув из рук Вадима, тут же растворился в дыму и веселье квартиры. Заниматься в этот вечер Глебом было совсем некогда, весь вечер он обсуждал с Пантыкиным важный технический вопрос о своём первом альбоме. Да и Глеб, будто дорвавшийся впервые до настоящего веселья, сновал из комнаты в комнату и о Вадиме тоже, наверное, вспоминал в последнюю очередь. Важные технические вопросы становились проще, если во время разговора налегать на портвейн. Что и делал Вадик, не забывая в перерывах между стаканами ещё и прикуривать прямо из рук Сани папиросу с травкой. Обе радости жизни разом и натощак тут же стали отзываться лёгкой тошнотой. А когда Вадик поднялся, чтобы отлить, в голове начались ещё и нереальные "вертолёты". Значит, пора было сваливать домой. Уже у самого выхода из квартиры вдруг возник тоже изрядно налакавшийся и еле стоявший на ногах Глеб с прижатой к груди сумкой и свитером. – Вадик, посмотришь на моё ухо? – пьяно икнув, грустно спросил он. – Ну, пошли, – покачал головой Вадик. – Возвращение блудного попугая какое-то... Из-за плотного жёлтого абажура свет на кухне получался слишком тусклый, поэтому пристроенный возле Глеба ночник нещадно светил тому в пьяные глаза, неплохо отрезвляя. – Дурачок, она же железная какая-то, – сказал Вадим, рассматривая вынутую из уха младшего большую блестящую "дуру". Вадим кинул её на стол, смочил ватку в спирте: – Ну, теперь терпи, казак, атаманом будешь. Глеб приготовился, засопел, раздувая ноздри и кусая губу. Промывая ухо спиртом, Вадим не торопился. Придерживая ярко-розовую пульсирующую мочку, быстрым движением макнул её ваткой. – Аай, – дёрнулся Глеб. "Непутёвый он какой," – думал Вадим, поглядывая на зажмуренные глаза Глеба. – "Без присмотра и загнуться бы мог." – Ещё чуть-чуть, ты бы и уха лишился или вообще бы сепсис заработал. Вадим со знанием дела орудовал ваткой. Ухо, конечно, пострадало, да и дырка была проколота криво и неумело. – Вот всё, – Вадим бросил вату и успел шлёпнуть Глеба по руке, тянущейся к гигантской железной уродине. – Ну куда? Брось это нафиг! – Да зарастёт же, блин, – загундел Глеб. И тогда Вадик отпихнул железную серьгу подальше: – Да подожди ты, не дергайся. Хочешь мою вот, серебряную. У меня с ней быстро зажило. Или лучше пусть вообще зарастает твоя страшная кривая дыра. Клипсой пока попользуешься, ну? – Неа, – самоотверженно мотнул головой Глеб. Тогда Вадим вынул из своего уха серебряное колечко, обмакнул его в спирт, и опять придвинулся ближе, – предстояло впихнуть серебро в несчастную мочку. – Вадик, спасибо тебе, – просто, тихо и проникновенно сказал вдруг Глеб, почти протрезвевший от такой экзекуции. Простота и искренность этого "спасибо" тронули невидимые струны у Вадика внутри. Отчего по спине побежали мурашки, и даже вздыбились волосы на руках. Благодарность от Глеба была вещью нечастой, и Вадик даже забыл, когда последний раз во всей этой кутерьме слышал "спасибо" от своего брата. Взглянув на безвольно опущенные плечи и виновато вскинутые на него глаза, Вадим не удержался и обхватил Глебку широко обеими руками. Прижал к себе, стиснув щуплые плечики и прильнув щекой к макушке брата. – Ну что с тобой таким делать-то? – Вадим задал вопрос даже не Глебу и не самому себе, а вовсе риторический. – Можно остаться сегодня здесь? – глухо буркнул Глеб, вжатый в грудь Вадима. – Да ложись, куда хочешь. Вон на диван или на кровать в спальне, выбирай... Утром спозаранку Глеб собрался к себе в коммуналку, а Вадим выскочил вместе с ним за сигаретами. У магазина оба остановились. – Глеб, слышь, а ты зачем на квартирнике всем рассказывал, что ты в моей группе? – А что я там, как лох никчёмный, должен был ходить? – Но ты не в группе, сам же не хочешь, а теперь все будут спрашивать... – А я не говорил, что я в группе. Я сказал, что только пишу для твоей группы... И я же не врал, я же могу писать. – Вот уж наглость второе счастье, – ухмыльнулся Вадик. – Ну чисто теоретически... – сконфузился Глеб. – Раз так, тогда давай их сюда, ну же, – опять ухмыльнувшись, Вадим протянул руку. – Кого? – захлопал ресницами Глеб. – Стихи. Глеб застыл на секунду, не веря и сомневаясь, не прикалывается ли Вадим. А потом полез в сумку, долго шарил на её дне рукой, отодвигая плечом мешавшуюся на глазах чёлку, и вынул мятый двойной тетрадный лист, исписанный синими чернилами со всех сторон. – Вот это довольно интересное из того, что есть сейчас, – Глеб немного смутившись, отвел в сторону глаза. – Вот и хорошо. Посмотрим, – сказал Вадим, сунув в карман глебкины листы. Глеб в ответ неуверенно кивнул, шмыгнул носом и побрёл дальше к остановке. Субботние или воскресные утра были практически единственным временем, когда можно было серьёзно поговорить. К тому же, как правило, именно в суете приготовления пищи с бодрым побрякиванием то ложкой, то крышкой, у Вадима получалось ненавязчиво заговаривать с Глебом о важном и насущном. А среди важного и насущного было участие Глеба в группе РТФ. Но Глеб желанием не горел, мечтал о своей группе и упирался, что есть сил. А ещё, наконец, удалось вбросить в разговор тревожащий Вадика вопрос о гомосексуальности брата. Но Глеб только замотал головой: "Нет, это глупость была. Не обращай внимания. Ну и знаешь... Тебя проверить, какой ты извращенец." – Опа! А я-то почему извращенец? – изрядно удивился Вадик. – А потому. Сам знаешь, – ответил Глеб и надул губы. Продолжать утро также бодро уже не получилось. Настроение Глеба, как корова языком слизала. Он нервно задёргал ногой, потом торопливо запихнул в себя несколько пельменей, обжигаясь и давясь, быстро распрощался и ушел. Да и на квартирнике вечером не появился. И Вадиму даже пришлось звонить маме, чтобы удостовериться, что с братом всё нормально. Следующий совместный завтрак с Глебом уже лишь через неделю Вадим намеренно начал опять с уговоров. – Ты же играл с нами, был на сцене, неужели не понравилось? Песни твои мы взяли, ты уже много написал, – Вадим монотонно и уверенно капал на мозги брату. – Ты уже участвуешь во всю. Если ты тоже будешь писать, у меня хоть больше времени будет на студию, музыку и на всё остальное. Но Глеб отказывался, упрямо мотал головой и мрачнел. – Значит, вступлю в Союз авторов и буду просто писать. Не уговаривай. – Если будем вместе в группе, ты ко мне переедешь, экономить будешь. Так будет удобно и логично. Всё равно у меня с Татьяной пока неопределённость. А потом разберемся, что да как. Я хочу, чтобы потом и мама сюда переехала, квартиру поменяла. В Асбесте-то перспектив никаких. Мы, наверняка, там уже не останемся, я так уже точно. Глеб резко вскинул глаза: – А почему ты меня сразу к себе жить не взял? То есть, тебе всё равно, что я брат? Жить у тебя может только твой одногруппник, да? – Нет, не поэтому. – Да? А что тогда? Вадим, призадумавшись на мгновение, опустил голову. – Просто момент был неудачный. Мы тогда оба перепсиховали немного. Помнишь? Глеб сощурился, в раздумье закусил губу, и одарив Вадима ещё и тяжелым взглядом исподлобья, отвернулся. "Вот нахер напомнил ему?" – тут же в мыслях осерчал на себя Вадим. – Ну, а сейчас-то к тебе переехать можно? Просто, без группы... – Глеб испытующе заглянул в глаза. – Переезжай, – тяжело выдохнул Вадим. Вадим перебрался на диван в большую комнату. "Мне всегда больше нравился диван. Для спины лучше. Он упругий, а не мягкий, как койка в спальне. Я и спал-то на ней по инерции..." Глеба весь этот поток информации не смутил и даже не заинтересовал. Он с разбегу плюхнулся на кровать в спальне вместе с чемоданом и рюкзаком. И теперь Вадиму, хочешь-не хочешь, а приходилось по выходным готовить завтрак в обязательном порядке. Сам-то он мог профилонить, выскочить, на ходу жуя колбасу с хлебом. Но теперь Глеб вставал первый. И пока Вадик умывался, Глеб на кухне уже гремел дверцами шкафов и холодильника и сокрушенно повторял: "Вадик, а что, ничего нет? Вчера же оставалось!" А потом Глеб садился за стол и ждал завтрак. А ещё Глеб откуда-то притащил и поставил на кухню старый, маленький, чёрно-белый телевизор. Он так рябил, что смотреть было невозможно – только слушать. Но этого Глебу хватило, чтобы избавиться от настойчивых уговоров брата. Вадим тоже не лыком был шит. Через неделю глебкин телевизор вдруг перестал давать и звук. Так что очередным утром за вылепливанием лепёшек из магазинного теста, Вадим опять "закинул удочку". – Глеб, новое что пишешь? – Пфф...конечно! – Покажешь? – Если ты опять про РТФ собрался говорить, то не хочу я туда. – Ну хорошо, что тебя не устраивает-то? Просто скажи. Будешь писать, играть, может, и петь, считай, это и твоя группа как бы будет... Глеб сидел за столом, подперев руками подбородок. – Ну, что нужно-то ещё? – спросил Вадим, выкладывая лепешки и колбасу на шкворчавшую сковороду. – Сам знаешь. Вадим обернулся, встретился взглядом с Глебом, и лучшее что он мог сделать – отвернуться обратно к спасительным лепёшкам. "Блядь, неужели опять то? – подумал Вадим. – "Глеб просто дурит опять, а если нет?"– Самообладание стало улетучиваться, но хорошую мину Вадим всё же сохранил. – "Вдруг всё-таки показалось?" – Нет, не знаю, – ответил, не поворачивая головы, Вадим и сосредоточился на жарке. Глеб тяжело и демонстративно вздохнул: – Значит, в группу я так и не попаду. – Ну, значит, не попадёшь, – тоже выждав пару лишних секунд для значительности, ответил Вадик, уже конкретно раздражаясь на капризы и выпендрёж младшего. Он-то его в группу зовёт – любой бы за счастье счёл и согласился, а этот артачится, как девка. – Всё, осточертели твои лепёшки! Надоело... – Глеб соскочил со стула, пронесся за спиной Вадима и через секунды со всей дури хлопнул входной дверью квартиры так, что со старого потолка кухни на Вадима посыпались крошки извёстки. "Вот и кончилась спокойная жизнь, не начавшись," – подумал Вадим. Было уже, как божий день, ясно, что Глеб не прикалывался – ни тогда в Асбесте, ни сейчас – и ни на секунду не забывал. Вадим вдруг подумал, что и сам-то не забывал. Пытался не обращать внимание, не вестись и не застревать в общении с Глебом на том воспоминании и своих мыслях, но тоже не забывал. Да и как было забыть? Особенно теперь, когда Глеб постоянно щеголял в плавках, не торопился под одеяло, а то и вовсе подсаживался на край дивана к Вадиму, если хотел что-то сказать. И плавки почти всегда недвусмысленно оттопыривались и сдавали Глеба в его неравнодушии к моменту. "Возбуждённый брат в плавках – подумаешь! Вспомни любого в 17 лет. Плёвое дело, если не усложнять", – бодрился в мыслях Вадим. Но как было не усложнять-то? Вадим решил, что зашел в тупик – он же не сможет всю жизнь теперь сбегать от брата и отпихиваться. А Глеб-то настырный вырос. А что, если он опять предложит, если опять предпримет шаг? Как ни крутил Вадим варианты в своей голове, воображение выдавало одну картинку хлеще другой. И даже в собственном воображении Вадик получался совершенно загнан в угол всей этой ситуацией. С эмалированной брошкой в петельке вместо пуговицы, с сиреневыми тенями на веках и длинной висячей клипсой в ухе – Глеб вошел в богемное пристанище свердловской тусовки, снял капюшон кофты, тряхнул примятой шевелюрой и сразу юркнул в ванную комнату. Вадим на самом деле уже конкретно заждался появления своего брата, не приезжавшего в Свердловск уже две недели. И за два часа бесплодного ожидания на квартирнике начал было сомневаться в его приезде, когда, наконец, засёк его и тут же устремился следом. Стратегия на сегодня была такая: первым делом – игнорить напрочь их с Глебом странную проблему, а второе, но тоже очень важное: вместе с Пантыкиным уговорить Глеба на группу. Саня хорошо воспринял вадиковы аргументы и искренне хотел помочь пополнению полюбившегося ему коллектива ещё и талантливым родственником. – Ну, и марафет. Да что ж ты так малюешься-то? Здесь все свои, – начал Вадим совсем издалека. – Отстань. – У тебя всё неправильно. Это ж даже не грим, а макияж, как у Шатунова. А тени-то сиреневые под духи подобрал что ли? Юное, даже полудетское мальчишечье лицо совершенно не выдерживало косметики. Особенно этих сиреневых теней. – Лучше уж опять чёрными тенями... – Неа, лучше брызгай, – Глеб, ничуть не смутившись из-за отповеди брата, сунул ему в руку металлический баллончик. Но Вадим не торопился. Стоял, лыбился, разглядывая длинную глебкину клипсу. – Вадик, ну пожалуйста, брызгай. Вадим взглянул на бутылёк лака с многообещающим названием "Прелесть" и принялся поливать струёй глебкины непокорные локоны. Уж в обращении с "Прелестью" Вадим знал толк. – А вам подошли те два мои стиха? – спросил Глебка, уставившись на Вадима своими голубыми глазами в сиреневых тенях. – У меня, вообще-то, и по музыке на них кое-что есть... Могу показать сегодня... Вадик не повёлся на такую нетипичную словоохотливость Глеба, явно пытающегося сейчас его просто заболтать. И Вадим не ошибся. Едва он закончил с лаком, как Глеб, торопливо спрятав лак в сумку, отворил дверь ванной и исчез в коридоре, даже не дождавшись ответа и оставив после себя только ядрёный аромат "сирени" и "прелести". Квартирник уже вовсю гудел, и музыка зазывно резонировала с заливистыми женскими смешками. Стихи Глеба, конечно, подошли. Иначе бы Вадим так не упирался, уже второй месяц зазывая брата в группу. Мысль делать песни на стихи Глеба посещала Вадима ещё года три назад. А потом Глеб и вовсе как-то придумал "Собачье сердце", и они даже опробовали его вместе с Глебом на новогодней дискотеке. Медляк получился тогда слишком мрачным, а на припеве даже распугал танцующих с площадки. И с песнями Глеба они больше на дискотеках не экспериментировали. Но все равно, вернувшись как-то из Асбеста, Вадим под впечатлением от одного из творений Глеба, засел за музицирование, и музыка пошла очень легко. У глебова стишка был удобный легковесный слог и очень интересная ритмика, сама собой наталкивавшая воображение на какие-то музыкальные ходы. Вадик тоже вышел из ванной и пошел туда, где было громче и веселее всего. Народу было сегодня много и необычно много девчонок. Сейшн был в самом разгаре и Вадик решил не отставать, тут же прихватив со стола чей-то стакан с портвейном. Обойдя все комнаты, с каждым перекинулся хоть парой слов. Голос его брата тоже раздавался то тут, то там. И перед носом даже несколько раз прошмыгнул глебкин чуб. Но осесть в одной комнате с Глебом у Вадима никак не получалось, словно Глеб, пройдоха, его нарочно избегал. Так что Вадик плюнул на это дело – больно надо! Да и Саня Пантыкин был уже в стельку пьян, так что важный план на сегодня точно отменялся. Вадим и сам толком не понимал, зачем же ему тогда непременно нужно было зависнуть с братом в одной комнате. "Наверное, рефлекс – раз братья, значит, что? И в комнате одной теперь всегда тусоваться?" – Вадим поморщился от собственной ведомости и осознания своих немотивированных привычек. Да и вообще, пора было подумать и о себе. Он сегодня нереально устал, а за всю неделю так просто упахался. В пачке с сигаретами, как назло, оказалось пусто – сегодня здесь все дымили травкой и на столе валялись только папиросы. Но к "Беломору" с веселящей начинкой он сегодня был не расположен, даже подумал – уж не температура ли у него? Вялость была, и горло болело. Расхвораться было совсем ни к чему. Вадим потащился в коридор поискать сигареты в кармане своей куртки. И вот тут-то и заметил Глеба за чьими-то узкими плечиками в конце коридора. Глеб сидел с девушкой на старой стиральной машине в незакрытой ванной комнате и даже нацеловывал свою даму. Вадик сразу же притормозил в полумраке коридора, выглядывая в проёме двери глебкин чуб за хрупкой девчушкиной фигуркой. Квартирник уже находился в стадии вакханалии. Уже все всё спели и сыграли, и многие теперь расползлись по парам в дыму комнат, откуда то и дело раздавались лишь пьяные матерные шутки и женский смех. Вадим пристроился за косяком возле двери, чтобы не спугнуть Глебу барышню. Его очень порадовало сие обстоятельство – из-за двери периодически раздавались влажные причмокивания. Глеб отлепился от спутницы, и она тут же защебетала: – А ты с братом в группе? Я его несколько раз видела, такой серьёзный и смышлёный у тебя брат. Но ты тоже ничего, модный, – она звонко засмеялась и вдруг запнулась. Смех опять прервался поцелуем. – А ты учишься? – не унималась девушка. – А хорошо, наверное, с братом? Не ругаетесь, как Слава с Илюшей. – Не в этом дело, – отозвался Глеб. – А в чём? – Я ещё не в группе. Он меня не берёт. Хотя я там уже впахиваю. – Рабство же отменили, – девушка опять захихикала. – Просто у меня всё сложно с братом. Вот так-то... Сложнее, чем у Славы с Ильёй. – Ой, ну неужели не разобраться с братом-то? – Я разберусь. Осталось уже недолго... – Ой, ну ты подожди. Пошли в комнату, та угловая пустааа...Ой! Зашуршала одежда – кажется, Глеб полез рукой под юбку. – Тише, давай тут, – сказал он севшим голосом. – Да тут помешают... Через секунду Глеб неожиданно вывалился в коридор в расстёгнутой рубахе, вытянув за собой девчушку с белым начёсом на голове и такими же сиреневыми тенями, как у него. Глеб упёрся в Вадима, но молча и задрав нос, проскочил мимо к угловой комнате. За закрывающейся дверью девочка обернулась, пискнув: "Глеб, а это не твой брат?" Всё же это был неплохой знак. Дама с начёсом – это было уже кое-что. Вадим, ощущавший уже явное недомогание, уныло поплёлся в комнату, откуда опять доносились гитарные рулады. Заглянул туда на пять минут, потом неприкаянно прошелся ещё разок по всему коридору до другого конца квартиры и собрался домой. Едва он добрался до дома и завалился на диван, как тут же вырубился. Спросонья он не сразу сообразил, что да как. Яркий свет лампы из коридора через стеклянную дверь резанул по глазам, а из самого коридора слышны были возня и шепот, вперемешку с подавляемыми смешками. Пришлось подняться и выйти. – Это Лида. Я её люблю. Она тут переночует? – Глеб с места в карьер выдал брату полную информацию о происходящем. Вадик, всё ещё щурясь, но буквально за секунду оценив всю картину, лишь потянулся к своей куртке. – Нет-нет, – коротко отрезал он, ёжась от холода, сочившегося из неплотно закрытой входной двери. – Лида не сможет здесь остаться. Без лишних слов Вадим обулся, накинул куртку, отпихнул словно в раз сдувшегося Глеба, взял Лиду за руку и вышел. На холодном ночном воздухе опять начало драть горло, и он так торопился по тротуару до дороги, что Лида еле за ним поспевала. – Мне очень понравился твой странный брат Глеб, – щебетала она всю дорогу, очевидно, не сильно опечалившись из-за негостеприимности Самойлова старшего. – Имя у него красивое, хипповое... Слава богу, такси подвернулось сразу. Вадик усадил глебкину нежданную любовь на заднее сиденье, всунув ей в руку мятую трёшку. "А он же ещё придёт на квартирник?" – успела прочирикать Лида до того, как Вадик захлопнул за ней дверцу автомобиля. Глеб шуршал на кухне, когда Вадим вернулся в квартиру, с раздражением скинул куртку, прошёл в комнату и завалился на диван. Сон совсем слетел, и теперь лишь просто болело горло, а чёртова лампа в коридоре по-прежнему слепила глаза. – Вадик? – брат, возникнув в проёме двери, загородил лампу. – Ты спишь? Ваадь, – шепотом и уже почти без надежды опять повторил Глеб. Вадим перевернулся на спину: – Выключи эту херову лампу в коридоре и отвали. – Вадик, – повторил Глеб заметно более бодрым голосом и всё-таки зашел в комнату, – Прости меня. Прости, я не хотел тебе мешать. Я же никогда не хочу тебе плохого. А про оладьи твои тогда я брякнул со злости просто... – пьяного Глебку потянуло на плаксивость. "Наверное, тоже перепил и перекурил, и перецеловался или что ещё ему там удалось сделать..." – раздраженно подумал Вадим, но вслух сказал только: – Иди спи, надоел ты, Глеб. Ты извинился, и всё, этого хватит. Я и так еле живой. Глеб пьяно пошатнулся, но никуда не ушел, а только наоборот присел на диван и склонился к Вадиму. От него явственно несло портвейном и травкой. А к его "сирени" примешивалась чужая женская, но такая же душная "роза". А в следующую секунду Глеб привалился своими зацелованными за сегодня и обветренными губами к губам брата. И Вадим почуял всё тот же портвейн, сигаретки, помаду, размазанную вокруг глебкиного рта и пахшую какой-то сладкой вафлей, ну и самого влажного Глеба... Глеб скользнул пару раз по сомкнутым губам Вадима языком, но потом затих, и тут уже Вадим оттолкнул его, что оказалось совсем нетрудно. – А ну отвали, глупый ты какой. И настырный. Лиды тебе не хватило, что ли? – в этот раз Вадим встретил всё без паники и даже дара речи не утратил – неужели свыкся? "Надо же, сейчас уже не шокирует?" – отметил он про себя и понял, что ему теперь с этим жить: – "А завтра что? Войду во вкус?" – продолжил он свои мрачные мысли. Голова и без того гудела, знобило явно из-за температуры, и сил не было никаких – даже на качественный протест. – Нет, Лида это же никакая не любовь. Я же соврал. Я вообще не могу влюбиться, – Глеб заулыбался, повалился рядом на подушку, а потом подтянул на диван и ноги. – А ко мне нахер лезешь, а? Ты издёвку такую надо мной выдумал и забавляешься? Дурень. Я долго ещё буду от тебя отбиваться? – Так не отбивайся. Я же вижу, ты тоже хочешь... А вот это возмутило, но опять же... эта заносчивость Глеба стала мелькать в нём только последние года три. Брат таким заносчивым не был, и эта его манера странным образом соседствовала с нереальной застенчивостью. Вадим знал про его застенчивость абсолютно всё. Именно таким был его брат – застенчивым. А вся эта нарочитость появилась в последнее время – и апломб, и демонстративность – словно Глеб сам себя выламывал, разговаривая так нагло и наступая на горло своим комплексам и страхам. – Надо же какой знаток моих желаний выискался, – раздраженно фыркнул Вадик. – Я не знаю, но я же чувствую, что ты чувствуешь то же, что и я, когда думаю об этом... – продолжил Глеб пьяно, уверенно и чуть даже насмешливо. – Пфф...я чувствую-что я чувствую-что я думаю...и бла-бла... – начиная уже злиться, передразнил его Вадим и отвернулся от брата к стенке, – Придурок, вот же придурок! – добавил он уже из-за спины, чтобы уж наверняка. "Натрахал какую-то давалку на квартирнике и теперь про всё он, видите ли, знает, и на поворотах его даже не заносит" – с изрядным раздражением думал Вадим. Оборзевший брат с нахальными нотками в голосе вызывал совсем другое желание – стукнуть его хорошенько по лбу ложкой. Но слова Вадима, кажется, и так возымели некоторое действие. Глеб, конечно, затих, хоть и никуда не ушел. Через полминуты Вадик хотел было уже опять повернуться и услать Глеба в его комнату, как Глеб зашевелился сам. Он вдруг притянулся к уху Вадика и зашептал с хнычущими интонациями: – Вадик, ну пожалуйста, я не могу это терпеть... мне так херово, не представляешь. Ну давай хотя бы попробуем, как получится, если не пойдёт, ты же всегда можешь опять послать меня... Вадим застыл; лежал, молчал и старался дышать ровно и равнодушно – одним словом, будто пытался притвориться мёртвым. Через полминутки такой тишины в ответ на свои пьяные мольбы Глеб со вздохом опять опустился на подушку. А потом ещё минуты через три по внутреннему хронометру Вадима и вовсе засопел, если не сказать, что захрапел... И только тогда у Вадика отлегло. Он даже усмехнулся, скорее демонстрируя сам себе, нежели искренне: Вот, мол, и цена всем глебкиным мольбам. Так молил, так клянчил, и вот уже храпит. Вадим спрятался за своей усмешкой, потому что – ну не думать же ему об этом прямо сейчас, не анализировать, когда глубокая ночь, когда озноб и разболевшееся горло, а рядом во всю храпящий Глеб, вот он под боком – даже не расстегнувший манжетов и не снявший ремня. "Ну, и слава Богу!" – последнее, что подумал Вадим, и тоже провалился в сон. Вадик неслышно сновал по квартире всё утро, стараясь не будить Глеба, не включал радио, не хлопал дверями, лишь много курил на кухне и думал, слушая из открытой форточки шумы просыпающегося города. Было уже за полдень, Вадик тихонько гладил в комнате брюки, когда Глеб, наконец, поднял тяжелую похмельную голову с подушки, оглянулся вокруг, хмуро взглянул на Вадима и сказал совсем осипше: "Доброе утро...давай я в твою группу вступлю. Пофиг, что всё так..." – Глеб уронил голову обратно на подушку и глядя уже в потолок, предложил: – "Только, может, название поменять, а?" – потом перевернулся на другой бок, натянул одеяло на голову и принялся спать дальше. Остаток субботы прошел тоже очень тихо, почти в семейном единодушии – с вдруг затихшим и совершенно покладистым Глебом. Как только Глеб сумел подняться и пообедать, они вдвоём отправились в магазин за покупками – у Глеба был целый список, порученный мамой ещё с прошлого его приезда. А ещё Глеб удивлял своей разговорчивостью. Он без конца и края рассказывал что-то о своей жизни в Асбесте, и казалось, делился каждой пришедшей ему сегодня в голову мыслью. Ну а вечером они опять отправились в полюбившееся им пристанище рокерской тусовки на муз.совет. В этот вечер после прошедшего шумного джема здесь было лишь несколько человек – самый костяк уральского рок-клуба. Ребята сидели в небольшом кругу, выпивали, поигрывали на гитаре и обсуждали намечающееся большое мероприятие в ДК "Урал" с участием десятка рок-групп примерно через месяц. Вадим притулился рядом с Саней Пантыкиным. А Глеб, попытавшийся, но не сумевший втиснуться на диван рядом с братом, в итоге вынужден был пристроиться на свободное место напротив. Так и провёл он весь вечер на том месте, молчал и только смотрел на Вадима, задумчивый и тихий, и совсем уж не такой шебутной, как обычно. Да и Вадим, хоть и участвовал в обсуждении и иногда подыгрывал кому-нибудь на гитаре, но ни на секунду не забывал о своём брате, о его вчерашних словах. Ощущения страннее и не представить, чем быть объектом таких странных вожделенных желаний собственного брата. Но эта мысль уже ничуть не коробила, даже наоборот, вызывала настоящую гормональную бурю из тревоги, стресса и возбуждения. Вадик крутил в голове слова Глеба и задавался вопросом: А если Глебу всё это и впрямь так невыносимо? И тут же признавал, что пойти-то его брату с этим было действительно некуда. Краем глаза Вадим периодически поглядывал на Глеба, в таком серьёзном окружении ощущавшего себя явно не в своей тарелке. Но громогласный и добродушный здоровяк Генка Лепистов сразу взял "шефство" над "не нюхавшим пороху" Глебкой, и нависая горой над Самойловым младшим, то прикуривал ему сигарету, то предлагал подлить портвейна в стакан. Глеб, неловко улыбаясь, соглашался, манерно пожимал плечом и неуютно ёжился, отчего казался Вадиму ещё меньше и ещё неприкаяннее. Вадим даже попытался представить, а что если бы однажды он вдруг узнал, что Глеб спит с мужиками? Взглянул на брата и на активничающего рядом Генку и чётко понял, что предпочел бы сразу придушить этих неведомых абстрактных мужиков и даже конкретного, условно причисленного воображением Вадима в извращенцы Генку, тоже попавшего под раздачу вместе с мужиками. С другой стороны, а вдруг у Глеба всё это лишь блажь, навеянная запрещенной литературой и подростковым любопытством? Ведь по факту Глебу это всё явно могло не понравиться. В таком случае уж точно безопаснее всего было попробовать со знакомым, который бы не проболтался о таком постыдном деле, не сделал бы больно или не стал настаивать, если бы Глеб в самый последний момент всё-таки передумал. Из таких соображений Вадиму показалось очень логичным – обратиться с этим деликатным вопросом именно к старшему брату – почти как к доктору. При таком раскладе уже и зацикленность Глеба именно на нём вовсе не казалась Вадиму такой вопиюще извращённой. – Вадим, а спой вашего "Пинкертона". Ребята, я его слышал на днях – это вещь! Давай, а? – Шахрин Володя неожиданно выдернул Самойлова из затянувшихся размышлений. Вадик оглянулся по сторонам, посмотрел на лица своих соратников по тусовке, явно никогда с такими проблемами, как у него, и не сталкивавшихся, а потом опять на Глеба, уже изрядно подвыпившего, и встрепенулся, подумав – боже мой, до какого же идиотизма он дошел, уже практически оправдывая сейчас пусть даже вероятность инфернального секса с собственным братом. Вадим тотчас поймал на себе встречный долгий и понурый взгляд брата, вздохнул и взял протянутую ему гитару. Домой Вадим вёз уже конкретно захмелевшего Глеба – на вчерашние "дрожжи" его сильно развезло. Всё-таки пьяный Глеб был гораздо легче и веселее – больше смеялся, нёс всякую чепуху и иногда затихал, словно зависая на своих мыслях. Именно тогда в такси Вадиму и пришло в голову обязательно напоить Глеба. Вадик и сам предостаточно терзался от внутренней слабости и смятения, а в таком состоянии он не был готов иметь дело ещё и со сложным сознанием трезвого Глеба, с его умозаключениями, с его нервами и впечатлительностью. А кроме всего прочего, алкоголь обладал ещё одним прекраснейшим свойством – он всегда немного отменял серьёзность произошедшего. Оттого пьяный Глеб был попросту удобнее. На следующих же выходных было объявлено, что Глеб теперь в группе напостоянку. Как водится, сразу решили отметить появление нового члена группы, которая к тому же обрела новое название. Уже к вечеру к ним в квартиру нагрянули остальные согруппники и даже звуковик Саня Кузнецов, прихвативший по торжественному случаю забористый массандровский херес в количестве аж трёх бутылок. Наверное, каждый по разу поздравил Глеба с началом серьёзного творческого пути, а Саня Кузнецов отличился в этом втройне, потому что, чем пьянее становился Кузнецов, тем чаще он повторял, панибратски обнимая Глеба за плечи: "Глеб, ну поздравляю тебя, с братом вместе вы явно не пропадёте". И в тот момент и правда верилось в большое светлое будущее, и оттого всем было весело, дым на кухне стоял коромыслом, а херес быстро утекал по стаканам, так что вскоре Вадиму пришлось бежать в угловой магазин за добавкой. Вадим в тот вечер был пристрастным разливающим. То и дело оставляя свой стакан недопитым, Глебу лил до краёв, торопил его пить и опять подливал. Глеб не чувствовал подвоха, а может, просто и сам хотел в тот вечер упиться до беспамятства. Теперь-то он был здесь совсем свой. Он дурачился, без конца шутил, напоминая юркого смешливого зверька. Вдохновенно выдавал одну почти крылатую фразу за другой и заливал в себя старательно восполняемый Вадимом запас. За окном окончательно стемнело и первым уехал Кузнецов, ещё раз поздравив Глеба, прежде чем скрыться за входной дверью. А потом они ещё раз выпили уже вчетвером за прекрасное число "четыре" и за новое название группы. Вскоре засобирались домой и Сашка с Петей, и тогда Самойловы остались вдвоём. Первым делом они переместились с кухонных стульев на комфортный диван в комнату, где и допивали купленный Вадимом портвейн. Точнее допивал один Глеб. – Глеб, остатки сладки, допивай. Кто у нас здесь виновник торжества? Вадик вслушивался и всматривался в своего брата, и ему всё ещё казалось, будто Глеб недостаточно пьян. Недостаточно для того, на что сегодня, ещё утром, решился Вадим. На него самого в его сегодняшнем состоянии и херес, и портвейн подействовали ещё меньше. Нереальный мандраж с самого утра напрочь прогонял всякий хмель. И когда он доливал последние миллилитры в стакан брату, его колбасило уже так, что даже дрожали руки. Разделавшись с портвейном и включив магнитофон, они ещё долго курили прямо в комнате, словно наперегонки – кто быстрее доберётся до фильтра и сплющит его в пепельнице. Вадим ещё надеялся, что хоть сигаретам удастся унять разыгравшийся нервяк. И вот, когда Глеб, прикончив свои сигареты, потянулся к карману Вадика за его пачкой, Вадик поймал его руку. Пьяно и в лёгком недоумении Глеб повернулся к брату: – Ну, ладно, ты чего? Не в ларёк же мне за ними бежать... – Глеб, ну эт самое... Если ты всё равно собираешься попробовать, ну это ...с мужиком, то давай тогда уж на мне опробуй... хотя, это всё равно всё... – Вадик лишь поморщился, так и не подобрав правильного слова. Но Глеб отрицательно замотал головой. – Я предлагал, а теперь нет, – нахмурился Глеб, выдёргивая пальцы из руки Вадима. Вадим держать не стал. Он и правда надеялся, что Глеб в этот самый момент пойдёт на попятную, и ничего между ними не произойдёт, и вся эта затянувшаяся совершенно извращённая тема кончится ничем. Надеялся, что Глеб окажется более стойким в своём воспротивлении, но нет. Глеб отвернулся, но Вадим заметил, как у брата задрожали губы. И значит, проблема оставалась. И он развернул Глеба к себе за плечи. А Глеб сразу поддался, обмяк, даже слишком обмяк, будто уже сдавшись насовсем, словно все его силы израсходовались на это "нет". Вадим прижался носом к виску Глеба, а у самого сердце от нервов уже буквально выпрыгивало. – Ты специально напоил меня, да? А я не хочу так, я хочу всё помнить потом... – хныкнул Глеб. Брат был пьян, а сам Вадим не очень, а значит, пока всё шло, как надо. Слова Глеба даже ободрили, и Вадик легонько притянул Глеба ещё ближе на себя, и на этом Глеб даже выдал ещё одну последнюю секунду колебаний, а потом окончательно вжался в Вадима, уткнулся носом ему в шею и запыхтел. Грудь у Глебки тоже ходила ходуном, а сердце тарабанило не меньше, чем у Вадима. Но даже забурлившее со страшной силой возбуждение не придавало Вадиму никакой решимости к дальнейшим действиям. – Глебка, – облизывая пересохшие губы, ещё раз попытался предупредить Вадим, – Я это делаю только потому, что ты просишь... Ты хоть представляешь, что это будет-то? Это же...ну вообще... – Вадим лишь тяжело вздохнул. – А ты чо, уже представляешь? – Глеб растянул губы в болезненной улыбке, сам полез рукой к ширинке Вадима и стал наминать его через ткань штанов. Стояк у Вадима уже и без руки Глеба был нереальный, потому что было хоть и не по себе, хоть и страшно, но уже охота до дурноты. – В том смысле, что мы с тобой, наверное, уже не сможем, как раньше, я так точно не смогу... – произнёс Вадим последнее предостережение, не оказавшее никакого действия, потому что Глеб только заулыбался ещё больше, активнее налегая одной рукой на трещавшую ширинку Вадика, а второй рукой наглаживая свою собственную. Член Вадика под глебкиной рукой уже буквально дымился и тянуть ситуацию дольше было уже смерти подобно. Вадим наклонился, и всё ещё чуть осторожничая, принялся медленно нацеловывать с круглой щеки брата к уголку его губ. Но Глеб сразу ответил, повернулся навстречу раскрытыми губами. И тогда Вадим сам скользнул в его готовый рот языком. Рот Глеба оказался ожидаемо мягким, полным слюны и очень податливым – с густым пушком над верхней губой и сухой трещинкой на нижней. Про брата Вадим и так знал практически всё. Все его особенности и трещинки, и запах. Даже почти знал, какими были его губы, но конечно не так – не на вкус и не языком. Руку в штаны Глебу Вадим запустил уже очень быстро, не растягивая момент и не сомневаясь лишний раз. Он обхватил брата рукой, привыкая к ощущению чужого члена в своей руке, и уверенно задвигал ею вверх-вниз. Даже член у Глеба был почти такой же, как его собственный. Брат сначала замер у него на плече, весь обратившись в осязание, а потом вдруг опять отодвинулся. – Хватит так, – шмыгнул носом Глеб и облизнул мокрые губы, – Давай уже дальше, – в пьяных глазах светилась абсолютная готовность. У Вадима опять побежали по спине мурашки, он приподнялся, протянул руку к тумбочке, вынул оттуда салфетки, крем и два презерватива: один отечественный – проверенный электроникой, и красный индийский – проверенный или нет, но по опыту более тонкий и прочный. Глеб, словно кукла, хлопал глазами и смотрел на приготовления брата. И Вадим порадовался лишний раз его состоянию "нестояния" – вряд ли теперь весь этот "криминал" чётко засядет брату в память. Вадим до упора расстегнул молнию на штанах брата, подсказывая ему следующее действие, и Глеб неуклюжими пьяными руками принялся стягивать свои штаны с плавками; опустил их к стопам, стянул носки, и всё ещё оставаясь в футболке, развернулся задом к Вадиму. Вадим осторожно положил руку на тёплую поясницу и повёл по позвонкам вверх, задирая футболку, обнажая спину и уже живо представляя себе жар от скорого соприкосновения их тел. Нехотя Глеб снял и футболку и тут же съёжился, оказавшись теперь совсем голым. Сам Вадим посчитал нужным лишь расстегнуть свою рубашку и приспустить брюки с трусами до колен. Глеб тут же повернул голову и уставился на член Вадима мутными глазами. – Смотришь, будто никогда не видел? – сказал Вадик, чтобы скрыть свою неловкость. А неловкость была, потому что член-то и без особой стимуляций был твёрже некуда, как у какого-то озабоченного полюцирующего подростка. Вадик надавил на плечо Глеба, и тот послушно отвернувшись, опять наклонился. И тогда Вадим приступил к самому сложному и ответственному; провёл неуверенной рукой по ягодицам, словно пробуя, потом скользнул ребром ладони между половинками. Глеб тотчас выгнулся навстречу, и Вадим отдёрнул руку. Скорострелом Вадик хоть и не был, но целый день его "накручиваний" самого себя возымели подлый эффект. Он был ещё в самом начале пути, а чуть не спустил от простого мацанья своего брата за голый зад. Надо было срочняком притормозить, чтобы позорно не кончить, так и не начав, и он сделал два медленных глубоких вдоха. "Как доктор", – повторял про себя Вадим, – "как доктор". – Глеб, ты говори, если что... – сам еле выговорил Вадим. – Остановлюсь, если скажешь. Руки дрожали и не слушались, когда он выдавливал на пальцы крем. Стараясь не циклиться на происходящем, Вадик коснулся Глеба, надавил, и палец легко пошел внутрь. Но было уже совсем не легко – каждый новый шаг вызывал такую волну возбуждения, бороться с которой не было никаких сил. Вадим, стараясь не смотреть на глебкин голый белый зад, попытался сосредоточиться на его затылке. Но и созерцание затылка брата ситуацию не облегчало – Вадим распалялся ещё больше. Да ещё и Глеб отозвался на проникновение долгим грудным стоном, и потом опять, когда Вадим вынул палец. А предстояло ещё управиться с презервативом, а потом и с самим делом, на которое тоже нужны были силы. И Вадим остановился, отодвинулся, и закрыв глаза, призвал на этот раз всё своё воображение, чтобы подумать о чём-нибудь другом – совсем не возбуждающем. Но только и подумалось: хреновый получался из него "доктор", самому бы кто помог. Глеб опять повернулся, несколько секунд смотрел на Вадика, дыша открытым ртом, и подёргивая себя за член, а потом сам вскрыл красную упаковку и потянулся к органу Вадима. – Ой, господи, Глеб, обожди, не надо, – Вадим запрокинул голову, уставившись в потолок. – Или спусти раз, или... второй же есть, если что... – выдохнул Глеб и опять отвернулся, опустил голову и застыл в ожидании с раздвинутыми ягодицами. А Вадим принялся думать о группе, о Тане, о барахлившем секвенсоре и даже о Сане Пантыкине, которому завтра нужно было обязательно занести демки. И понемногу отхлынуло. Тогда Вадим по-быстрому раскатал презерватив, и придерживая Глеба рукой, наконец, коснулся его членом, молясь, чтобы теперь его самого хватило хотя бы на несколько фрикций. Преграда, в которую упёрся Вадик, оказалась не из простых, и он принялся осторожно давить, тормозя, отступая и опять вдаваясь глубже. Глеб опустив голову и упираясь носом в подушку, дышал совсем уже тяжело, задерживал дыхание при каждом натиске Вадима и приподнимал лицо от подушки и шумно вдыхал открытым ртом, когда он притормаживал. Страшнее всего было сделать резкое движение, поранить, причинить боль... Вадим итак замечал, как напряженно сдвигаются лопатки брата при каждом его натиске. Шло действительно очень туго. – Не сжимайся так сам, Глеб... слышишь? Вадим хотел успокаивающе погладить брата по спине, но передумал, чтобы опять не очутиться у самой грани. Наконец, он оказался внутри, и только тогда, как следует, взглянул на Глеба, на проступившую испарину между его лопаток, на взмокший затылок. И тогда он наклонился вперёд, аккуратно опустился грудью на спину Глеба, обхватил его руками, касаясь губами влажных завитушек, и прошептав в затылок сумбурное "прости, Глебка... милый мой, прости...", начал движение, тут же отозвавшееся в брате ещё большим напряжением и дрожью. Быть внутри брата оказалось запредельным ощущением, и особенно то, как Глеб реагировал на каждый толчок – Вадик, прижимаясь к нему грудью, ловил каждый раз эту волну тока, идущую по брату. Иногда Глеб выдавал еле слышный, сдерживаемый, но всё равно вырывавшийся стон – это тоже сводило с ума. И ещё дико нравилось, что Глеб хоть и старался, но не мог совладать с собой и своими стонами, а он, Вадим, вдруг смог управлять братом таким вот странным способом – контролировать даже его дыхание и токи его тела. Словно именно забравшись внутрь, Вадим добрался и до самого сокрытого; вломился туда, откуда можно было управлять и телом брата, и даже его сознанием. Будто только теперь и только так – вместе с ощущением внутренностей Глеба, сам Глеб, наконец, становился чуть менее непонятным Вадиму, чуть более предсказуемым и абсолютно покорившимся, абсолютно его. После той ночи Вадим уже точно перестал питать иллюзии, будто у него получится такая жизнь, как у всех людей. Но Татьяна ещё перед отъездом на юг приняла его предложение, так что он, считай, оказался без пяти минут женат. И отступать здесь было некуда. Но не с одной иллюзией, а с целым ворохом разом пришлось расстаться. Всё было словно пущено под откос той ночью, когда он ловил губами капельки солёного пота на глебкиных висках, когда не мог никак отпустить и снова и снова прижимал Глеба к себе, когда барахтался на нём, вжимаясь в брата всем телом, и держал его член в своей руке, чтобы совсем не оставлять Глебу простора для манёвров. Ещё через месяц они, наконец, почти собрали альбом. И если до Глеба и до альбома Вадим ощущал себя на перепутье, то теперь прожектором осветилась только одна дорога, какой бы спорной и отвратительной она ни показалась кому-то со стороны. Теперь вместе с братом и ребятами он готов был перевернуть свою жизнь вверх тормашками, сочинять, петь и играть, пока не перевернётся заодно и весь музыкальный мир. И пока группа не зазвучит во всю и не пробьётся, он был готов оббивать и оббивать пороги всех студий звукозаписи. А ещё Вадим остро почувствовал, что жениться, завести детей и работать инженером в бюро – теперь это будто и не про него совсем. Потому что нормальные инженеры вечерами торопятся домой к любимой семье, потому что любят чертить больше, чем играть музыку, потому что инженеры точно не трахают своих братьев, не поддерживают и не лелеют в братьях все пороки мира, не радуются, когда брат вместо радостной и светлой поэзии выдаёт один за другим стихи, наполненные болью, страхами, исковерканной моралью и патологическими желаниями. Ну и потому что теперь мир кажется ему, Вадиму, невероятно скучным и безумно интересным одновременно, только будто разделившимся по разным полюсам. Музыка, группа, студия, концерты, квартирники, Глеб – вот всё, что было интересно, а остальное – скука, скука, скука. И всё же, что-то саднило в груди. Всё-таки страшно было совсем лишиться шанса прожить жизнь, как все, "как велела партия", как завещала вся история человечества, поколение за поколением, как до сих где-то внутри мечталось о семье с любимой и детьми. – Глебсон, как думаешь, стоит ли мне теперь жениться? – бросил вдруг Вадим, когда они сидели вечером на квартире и разбирали наработанный материал. Глеб ехидно фыркнул, но потом всё-таки добавил: – Да женись... для разнообразия. Тебе же так хотелось. В школе, где подрабатывал Глеб, грянули осенние каникулы и теперь у Вадика даже не было спасительных одиноких пяти дней в квартире между приездами брата, когда хоть было время собраться с мыслями, прийти в себя после субботних ночей с Глебом, отойти от горячести его тела и их бесстыжей ебли. Теперь Глеб был рядом девять вечеров к ряду – только руку протяни. И так, не без радости подумалось Вадиму, когда он встретил брата на пороге, будет недалеко и до пресыщения. Но пресыщение нифига не наступило. Чем доступнее был Глеб, тем больше была жажда Вадима. Практически все эти вечера прошли в комнате Вадика с редкими вылазками в туалет и на кухню, после которых он торопливой жадной рукой и с новыми силами опять сгребал Глеба под себя. Вадим даже перестал убирать постель и складывать диван, и вместо этого каждое утро дотошно выяснял, куда сегодня пойдёт брат, с кем увидится и даже что наденет. – Эй, я что, принадлежу тебе? – осаживал его Глеб, лениво потягиваясь на диване Вадика. Вадим только выдыхал и закрывал глаза. Да конечно, именно так. Это – его брат. И Вадим хотел. Хотел, чёрт побери, чтобы Глеб принадлежал. Такое состояние выносилось с трудом и сильно напоминало муки ревности. К этой перманентной похоти и жажде обладания примешивались ещё и бесчисленные страхи, стыд и даже отчаяние. А ближе к концу каникул добавилось ещё одно желание – завязать во что бы то ни стало со своим наваждением и всеми едва выносимыми навязчивыми состояниями. Вадим стал названивать Татьяне в Сочи каждое утро. Её голос волшебным образом мигом вытягивал на поверхность из глубин его души совсем иные чувства и эмоции. И только так Вадим ощущал себя не совсем безнадёжным. Вадик слушал её, цепляясь за свою нормальность из последних сил. Он спрашивал, а она каждый раз отвечала "люблю", и тогда он успокаивался, веря, что всё ещё обязательно вернётся на круги своя. Именно эти звонки и мысли о Тане помогали Вадиму не скатиться в круглосуточный трах брата, и не забрать его окончательно из Асбеста прямо сейчас же. А ещё помогали не замкнуться совсем на их с братом собственном мирке. Потому что в какие-то дни и впрямь каждая вторая мысль сползала к Глебу, к их песням, к их совместным фантазиям, к потным, грязным и запретным и оттого дико возбуждающим ночам. Так омерзителен сам себе Вадим ещё не был никогда. И ещё никогда прежде он не наслаждался так этим омерзением. Глеб вернулся в Асбест, а у Вадима наступил почти что абстинентный синдром, отягчённый осенней хандрой и грудой проблем. Альбом так и оставался недоработанным и незаписанным, а с концертами обстояло и того хуже. Финансы страшно буксовали, но и времени катастрофически не хватало – теперь Вадим итак каждый вечер прямо из ОКБ мчался, как савраска, в студию, где работал до ночи, чтобы хоть как-то окупить запись будущего альбома и квартиру, выделить хоть какие-то средства на жизнь и ещё отложить на свадьбу. А прямо перед Новым годом стало совсем грустно. Надо было срочно двигать группу, искать толкового помощника в продвижении, а иначе всё грозило обернуться полной напраслиной, а сам Вадим мог так и остаться полным неудачником. Войти в историю лишь как дурак, просравший все шансы на простую и счастливую жизнь, как извращенец, трахавший брата, и ставший с серединки на половинку – не то музыкантом, не то инженером. А то и страшнее – вовсе не ставший ни тем, ни другим. Глеб же активно и вдохновенно писал, отчего нервотрёпки только прибавлялось. Из пачки его песен Вадим высеивал только самые нейтральные, игнорируя и дистанцируясь от основной массы его творений. Слишком уж в них было вывернуто наизнанку то, что они чувствовали вместе. Вадик узнавал в стихах брата даже собственные потаённые и обронённые когда-то мысли. Отвергнутый в самом сокровенном Глеб изрядно психовал, твердил каждый раз о своём сольнике и хлопал дверью. И тогда психовал и сам Вадим. Апогей недовольства собой, всем и всеми вокруг наступил прямо в новогодний праздник – в доме матери, возле наряженной ёлки. Давясь желанием отыметь брата при первой возможности и вместо этого разругавшись с ним в пух и прах прямо на глазах мамы из-за сущего пустяка, Вадик твёрдо решил предпринять последнюю попытку жития, как у всех нормальных людей – без Глеба. Момент был поистине удачный. Ведь третьего января в Свердловск возвращалась Татьяна. Её возвращение он воспринял как манну небесную. Буквально в первую же встречу они назначили дату и подали заявление. А это было уже совсем другое дело. Стоило назначить точную дату, как Таня пришла к Вадиму, и уже не дожидаясь никакой свадьбы, они стали регулярно проводить ночи как муж и жена прямо на том же диване, где Вадим ещё недавно трахал брата. А Вадиму мерещилось, будто диван весь насквозь пропитан их с братом сексом. Ему казалось, что и Татьяна должна была это чувствовать. Но ничего она не чувствовала, лишь светилась любовью, лежа на тех же самых простынях, и глушила в Вадиме своей нежностью все его страхи, своим женским запахом притупляла преследующий Вадима запах их с братом греха и выдавала своим хрупким телом Вадиму своеобразную индульгенцию на всё, что тут было до неё. "Диету" без Глеба, но с Татьяной, длиной в полтора месяца Вадик выдержал на ура, хотя и сосало под ложечкой при каждой мысли о Глебе. Брат по-прежнему появлялся только на выходные, скрытничал и отбрыкивался от любых прикосновений. И Вадима так тоже не устраивало. У него была Татьяна, но и брата он никуда отпускать не собирался. Глебка, как вредный попугай, при каждом своём появлении твердил о сольнике. Дразнил или был серьёзен, Вадику было не понять. Отчего вся жизнь Вадима оставалась по-прежнему пропитана тревогой. И даже рай с Татьяной по ночам четыре раза в неделю, но с горделивым и заносчиво равнодушным братом, проблем не решал. Первое совместное с Глебом выступление Агаты Кристи назначили на конец февраля, но опять-таки – Глеб, как назло, за последние перед концертом три недели совсем куда-то запропастился. На репетициях отметился лишь дважды, а потом опять исчезал, как он говорил "искать работу", и даже на квартире у Вадима задержался до утра всего дважды. Но и эти две ночи уже мало походили на их прежние. В результате даже памятная дата 20 февраля – их первый концерт вышел довольно-таки посредственным выступлением, по меркам Вадима лишь на скромную "троечку". Сказывалась их несыгранность, обида и независимость Глеба, который словно даже не старался. Лишь то и дело лажал на бас-гитаре, сидя потихоньку в углублении сцены. После концерта напряги немного отступили, и на 23 февраля Вадим вырвался вместе с братом на два дня в Асбест. Всё утро 23-го он просидел на кухне с мамой, она готовила праздничный обед и пекла "графские развалины", потом они все дружно поели, и мама стала собираться к тёте Фире. Вадик так и остался сидеть на кухне, смотрел телек, попивал чай и курил, как паровоз. Мама тоже периодически заглядывала на кухню и каждый раз повторяла: "не кури столько!", "проветри обязательно!", "как я выгляжу?" Платье с бархатным воротничком – Вадим его помнил, и такие знакомые, её любимые духи. Он даже оторвался от сигареты, чтобы сладостно вдохнуть родной аромат маминых духов. – Точно не пойдёте со мной? А что Глебушка так надолго в ванной засел? На этих словах Вадик непроизвольно залился краской. Мамин наивный и такой простой вопрос. Глеб уже точно полчаса торчал в ванной и, наверное, её тоже посетили какие-то мысли на этот счет, но вряд ли бы она угадала правду даже своими самыми смелыми предположениями. Вадим-то уже знал, что будет, когда мама уйдёт, и к чему Глеб так долго полоскался в ванной. Не дождавшись Глеба, мама лишь стукнула пару раз костяшкой пальца в дверь ванной: "Глебка, пока-пока, ухожу до вечера, а ты вылезай давай." Вадик тоже чмокнул склонившуюся к нему маму. – Позвони обязательно от тёти вечером, чтобы мы тебя встретили. Он помахал рукой, и когда щелкнул замок входной двери, только посильнее затянулся сигаретой. Дожидаться Глеба, явно готовящегося к долгожданному отвязному сексу, на кухне их детства было странным переживанием. И не самым приятным. Вадим инстинктивно предпочитал не смешивать впечатления. И воспоминания о родительском доме, об этих стенах и кухне, об этих запахах он оставил бы такими же, как есть, – какими оставил их он, покинув Асбест. Но Глеб, то ли предпочитал замазать новым всё старое, быть может, не столь радужное, как у старшего, то ли просто родительский дом ещё не был Глебу именно воспоминанием, а всё ещё частью настоящего. Ещё с утра прояснились все позорные планы Глеба на эти короткие асбестовские праздники. Едва открыв глаза, он поднял голову и сообщил Вадиму, проснувшемуся всего несколькими минутами раньше и задумчиво глядящему в потолок: – Мамы сегодня весь вечер не будет. Вадим в ответ промолчал. – Вадик, ну? Мы же тут останемся?... Давай, а? – Потерпи до Свердловска, если ты об этом... – настороженно отозвался Вадим. – Да какого хрена, Вадик? – недовольно бросил Глеб и в возмущении приподнялся на локтях, – Ты чо, отделаться от меня решил? – нервозным шепотом затараторил Глеб. Гримаска недовольства совершенно не шла к его заспанной физиономии. – Уже месяца два не ебались. На Таньку пересел, да? Так бы и сказал. Я тоже устрою свою жизнь, знаешь, вообще по-другому, без тебя... Пока не поздно. – Да замолчи ты. Мама услышит тебя, идиота... – Сам идиот. Пидор чёртов! Я из-за тебя уже полгода ни сидеть, ни посрать с удовольствием... И почти пол альбома твоего - тоже я... а ты... – Глебу просто дыхания не хватило на весь этот кошмарный нервно-запыхавшийся шепот. – Глеб, и правда, пока не поздно, заткнись! – прошипел Вадим, зло выпучив глаза и с опаской прислушиваясь к звукам из коридора. Глеб шмыгнул носом и резко занырнул под одеяло. А Вадим мигом поднялся, натягивая в бешенстве на на себя трико и надеясь, что мама не услышала ничего из этой истерики. Но брат опять высунулся из-под одеяла, и выглядывая из-за его края, продолжил вдруг совсем тихо и обиженно: – Ты хочешь, чтобы меня кто-нибудь другой пёр? – Ты другому не дашься, Глееебушка, – злобно изобразил Вадим ноющую интонацию брата. – Козёл! Ненавижу! – в полный голос крикнул Глеб уже опять из-под одеяла. Вадим выскочил в коридор, прислушался. Мама, слава богу, ещё не проснулась. Проскакал гигантскими шагами по квартире на кухню, прямой наводкой к сигаретам. Ну как же Глебу всегда удаётся довести его до белого каления? Если подумать – Вадиму никогда не удавалось ровное безучастное отношение к младшему – он либо бесил до невозможности, либо восхищал, либо заставлял сердце сжиматься от жалости и нежности. И вот опять кухня и сигареты, Вадик резко распахнул форточку, вдохнул ещё морозный февральский воздух, чиркнул зажигалкой и, наконец, хорошенько затянулся раскуренной сигаретиной. Мерзко стучала мысль, которую Вадим неосторожно пустил к себе в голову: "А вдруг и правда Глеб уйдёт?" Ведь даже альбом в январе записали без Глеба. И прямо тут же засаднила опять своеобразная ревность, а по внутренностям стала растекаться странная тянущая пустота. Глеб, и правда, где-то прошатался почти весь февраль "по своим делам". Но что это были за дела? Приезжал в Свердловск, но пропадал целыми днями, а то и ночами. А у Вадима была Татьяна и ему, конечно, легко получалось не "париться" лишний раз из-за отсутствия брата и надавать себе всяких паникёрских обещаний: навсегда перестать хотеть Глеба, воскресить в себе простое понятное братское чувство вместо нынешнего суррогата эмоций, страстей и зависимостей. Глеб тоже в те пару февральских вечеров, когда застревал в свердловской квартире на ночь, разговорчивостью не отличался, перетаскивал к себе в комнату телевизор с кухни, и осев поудобней на кровати, активно жевал бутерброды, заливал пивом, пялясь в неинтересный телек и явно чего-то недоговаривая. Этими вечерами Вадиму никак не отдыхалось и не работалось, да и ничего обсудить с братом тоже не выходило. Он блуждал бестолково по квартире с какими-то надуманными делами, и едва заходил в комнату к младшему, как Глеб принимался пристально и смурно следить за каждым его движением. А Вадим спешил ретироваться от греха подальше, потому что сразу начинало остро и до безумия хотеться глебкиных ладоней на своей груди и шмыгающего носа у своего уха. Хотелось смять его под собой, притянуть его дерзкие глазёнки к себе за отросшие завитушки и показать, где его место. Его место – возле Вадима, с ним в комнате, в группе, по жизни. И всё же целых два месяца Вадим явно выигрывал в борьбе со своими страстями. Ещё после Нового года в Асбесте, он твёрдо осознал, что единственный правильный способ сохранить Глеба возле себя навсегда – быть ему просто братом. А остальное – это ошибка, остальное непременно и обязательно выйдет им когда-нибудь боком. И кто бы мог подумать, что брешь в обороне Вадика опять и уже окончательно прорвется прямо тут в Асбесте на 23-е февраля. Глеб выбрался из ванной почти сразу, как только ушла матушка. Прошлёпав босыми ногами по коридору, Глеб появился на кухне в едва запахнутом махровом халате. Мокрые потяжелевшие локоны распадались по боками на пробор, и Глеб напоминал резинового писающего мальчугана, стоявшего до сих пор в ванной на полке под зеркалом. Брат уселся напротив, положил руки на стол, демонстрируя мурашки и вздыбившиеся волоски – не то от холода, не то от возбуждения. Вадим недовольно цыкнул языком: – Сказал же, потерпи хотя бы до Свердловска. – Сам потерпи. На очередной аргумент Глеба из серии "сам" Вадим только фыркнул: – И не сиди здесь под форточкой мокрый – заболеешь. Мама этому не обрадуется. Глеб открыл рот, чтобы что-то возразить, но отчего-то вдруг передумал, поднялся и пошлёпал в свою комнату, оставив Вадима наедине с сигаретой. Глеб тоже прикурил прямо в своей комнате. Он ждал Вадика, сидя с сигаретой на кровати, привалившись к стене, бесстыдно распахнув халат и раздвинув ноги. Вадим зашел и решительно уселся на стул прямо напротив Глеба, демонстрировавшего "товар лицом", с полутвердым членом, подрагивавшим, когда Глеб затягивался и прикрывал веки. – Русского языка не понимаешь, что ли? Или нарочно? – Ну Вадик... – Глеб выдохнул дым и снова затянулся. – Я уже почти женат, свадьба через десять дней. – Пох... – опять выдох и манерная вызывающая затяжка. – Уясни же себе раз и навсегда... Давай вот прямо сейчас расставим все точки над "i"... – Неее. Точка только одна: если ты меня бросишь, если соскочишь, я уйду из группы и вообще перееду подальше. – Глеб, перестань. Это же всё какая-то дурацкая блажь с самого начала. Не так уж нужен тебе наш секс, ты тоже прекрасно без него справляешься, даже лучше, наверно, чем я... – Вадим озадаченно опустил голову. – Зачем справляться, Вадик!? Ну зачем? И нифига я не справляюсь... – Ты сам пойми. Лучше будет, правильнее, попытаться снова быть, как раньше.. – Да никогда уже не будет, как раньше! Да и чем лучше-то!? Кроме твоего правильного желания быть серостью, как все... – Глеб...тихо, послушай меня... – Хуя с два я тебя теперь, вообще, буду слушать! Кто ты такой!? Мудак трусливый... – Вадим уловил визгливые нотки в голосе брата, и значит, пора было сворачивать этот разговор, пока Глеб окончательно не зашелся в истерике. Вадим помотал головой, поднялся и собрался уйти подальше от очередной ссоры, от напрасного разговора, только затягивающего ещё туже узел непонимания и сомнений. – Сбегаешь опять, да!? Вадик, пообещай только... – Глеб всё-таки взял себя в руки. – Что ещё? – Поклянись, что ты меня не хочешь, и что не захочешь... что сможешь, если мы останемся в одной группе... Вадим остановился, опять притворил дверь, облокотился на неё и постарался, как можно спокойнее, всё-таки, продолжить. Он не ожидал от брата такого серьёзного вдумчивого поворота. А главное, крыть Вадиму в ответ на такое заявление было нечем. – Во-первых, клясться я не стану, во-вторых... – Вадим с трудом глотнул, – ...будет неправда, что я тебя не хочу. – Вадик, ну Вадик... – Глеб совсем раскис, затряслась нижняя губа. – Мы же ничем это не восполним, не заменим ничем... Всё остальное даже близко не такое... И если надо бросить, то я и из группы ухожу. Дальше Вадим понял, что говорить бессмысленно, потому что у Глеба в ту же секунду окончательно "прорвало плотину" из нервных всхлипов и крупных слёз, хлынувших на щёки. – Ну что с тобой происходит, Глебка? Что не так? Не должно это быть так больно... – Уйди нахуй от..от меня... с тобой только.. хуже, – сквозь всхлипы выжимал из себя Глеб, глотая слова. – Я же...я всего-то хочу быть с тобой... – Ты и так со мной, я никуда не денусь, – Вадим пересел на кровать к Глебу, а тот сразу же прижался. И организм Вадима моментом подло отозвался на податливое тело его плачущего брата. – Не с тобой.... – Что? – Она молчала, она такая странная не была, – всхлипывая и икая, шепотом откровенничал Глеб о своей нагрянувшей беде, – Я решил с ней закончить...потому что давно с ней несчастлив, да и она тоже. И я... ну так долго это выносить... – Давай к делу. – Но она мне сказала, что беременна, – Глеб посмотрел на старшего взглядом побитой собачонки, – Что мне делать теперь? Я что? Же-женюсь? Вадим от неожиданности даже вздрогнул. Уж чего-чего, а этого-то он совсем не ожидал от всей этой истории. – Сколько месяцев? – Что сколько? – У неё, дурак, сколько? – Ааа вроде два уже... Вадим встал с кровати, судорожно соображая, и принялся ходить по комнате большими шагами, нарезая круги. – Это твой? – Ааээ... – Ребёнок - твой? Уверен? – Мой... – растерянно промямлил Глеб, уронив голову на ладони. – Да она же со всеми. Я её кроме тебя, дурачка, ещё как минимум, с Садохиным видел. Вадим потом спустя годы и сам не понимал, отчего его так напугало тогда в 88-м это известие. Почему? Страх его тут же передался и Глебу, который сначала даже готов был жениться, но потом стал впадать почти в истерику даже от одной мысли об образовании "ячейки общества" с уже больше нелюбимой Лидой и будущим орущим по ночам отпрыском. Лишь спустя годы Вадим понимал, что ничего тогда страшного-то и не было в возможной женитьбе Глеба, в несчастном ребёнке, который мог бы, но в итоге не родился именно из-за него, Вадима. И Лида, на самом-то деле, не была настолько плоха, как её тогда размалевал Вадим своему крайне впечатлившемуся брату. И их счастливо и удачно наметившемуся туру из десятка концертов по соседним городам это бы не помешало, да и Глеб бы никуда из-за этого не делся от Вадима, от группы и, наверняка, справился бы и с тем, и с другим. Но в то треклятое асбестовское 23-е февраля Вадим в панике метался по комнате, а Глеб тихонько сидел, вжавшись в кровать и давя слёзы, и лишь иногда икал от нервов и еле слышно дрожащими губами повторял: "Вадик...". Тогда же Вадим и принял решение отправиться завтра же в Свердловске прямиком к Лиде, казавшейся на тот момент наипервейшей и главной угрозой потерять брата во всех смыслах. В воспоминаниях годами позже застряло только угрюмое и молчаливое согласие Глеба, протянувшего Вадиму листочек с её номером и адресом. Грязный лестничный проём лидиного подъезда, выкрашенного нетипичной для Советского Союза коричневой краской, в котором глухо отдавался их нервный разговор и интонации – её, умоляющие и всё ещё надеющиеся, и его, сухие и жестокие. Её заплаканные глаза, худенькая шея из дутой красной куртки, дрожащие руки с кошачьими царапинами, неуверенно державшие пачку денег – всё, что было у Вадима на тот момент. И потом ещё через день запах приёмной женского отделения городской клиники в районе Уралмаша, подальше от лидиного дома. И после всего – опять она, бледная и зарёванная, поднявшаяся по крыльцу своего подъезда и даже не обернувшаяся, когда Вадим крикнул: "Позвони". Но самым въевшимся в память осталось ощущение её неуверенной руки на его локте, когда Вадим вёл её до такси. Касание, которого она неприязненно постаралась избежать, но от слабости всё же протянула руку. Вадим тогда нарочно побрёл домой пешком, пришел продрогший и выжатый, а потом Глеб ещё весь вечер лежал клубком у него на коленях перед телевизором и периодически всхлипывал. "Как она"? – спрашивал он. "Уже не важно", – мрачно отвечал Вадим. Брат сопел, уткнувшись носом Вадиму в руку и не глядя на кино, ерзал по коленям щекой и виновато касался руки Вадима сухими губами. В тот вечер к муторному осадку на душе примешивалось своеобразное удовлетворение. Глеб был настолько его! Больше, чем обычно. И признателен, а это было явление не частое. Но всё равно, было совсем не до наслаждения. О чём именно думал Глеб, ласкавший губами руки Вадима, не понятно, потому что за весь вечер он даже ни разу не взглянул брату в глаза. Вадим до ночи бездумно пялился в экран немигающими глазами. Там по одному каналу кто-то кому-то клялся в любви, а по другому рассказывали о необычайном урожае, а Вадим всё никак не мог отделаться от ощущения её руки и от отпечатавшихся будто литографией в мозгу картинок: её хрупкой фигурки в дутой куртке на ветру и десятка фотографий с улыбающимися карапузами, розовыми и милыми до опупения, расклеенных на стенде женской консультации. Одним карапузом в этом мире могло быть больше, но кто-то решил по-другому. Этим кем-то был Вадим – в этой истории он оказался всемогущим, как Бог или как дьявол. Но это оказалось так невыносимо, больно, опустощающе, дико. В этот день за два часа ожидания у абортария Вадим, наверное, постарел и повзрослел лет на пять. Тот ребенок – изменил бы он что-то глобально в судьбе Глеба или нет – неизвестно. Но тогда казалось ясным, как божий день, он точно бы изменил судьбу Вадима, отобрал бы Глеба, отобрал бы то, что наконец вырисовывалось. Сделал бы Вадима не властным даже над своей жизнью. Семнадцать лет назад Вадик уже бывал в женском отделении. Это было его первым ярким воспоминанием – тогда с крыльца больницы спустилась мама, неся завёрнутого кульком в одеяло Глеба. Вадим жил себе тогда и не тужил, пока вдруг из маминого круглого живота с большим трудом не появился его брат, чуть не стоивший жизни его маме. Вадим сразу понял, что точно ничего хорошего ждать не придётся от страшного и сморщенного пупса, которого неловко целовал отец, и которому теперь всецело посвящала себя мама. Вадик сидел, наверное, целую неделю в своей комнате, пока через стенку в комнате родителей беспрестанно орал Глеб. А орал он дни и ночи напролёт, так что Вадиму теперь капитально не спалось, как и его родителям. И ещё теперь добавилось целыми днями это бесконечное "Вадим, принеси то, принеси сё...". Так задолбал этот кричащий пупс – никакого спасу от него не было. И вот однажды, когда мама опять принесла с кухни орущий комок и положила в кроватку, Вадим мужественно отказался принести забытую мамой бутылочку, сел на родительский диван и обхватил руками какого-то мягкого медведя. "Я играю" – сказал Вадик. – "Пусть сам он пойдёт и возьмёт". Мать посмотрела на впившиеся в игрушку руки, горделивый обиженный нос и надутые щёки и укоризненно покачала головой. – Вадик, милый, раз за бутылкой ты не пойдёшь, тогда иди сюда, – она протянула руку, и Вадиму ничего не оставалось, как оставить медведя и подойти. – Посмотри-ка повнимательней, что у тебя теперь есть. Вадик недоверчиво заглянул в кроватку, но он уже это видел. Там-то и лежал этот источник всех вадимовых бед. – Это теперь твой брат. Зачем тебе какая-то игрушка? Вадимушка, это такая ерунда, когда здесь твой братик – только твой брат и больше ничей. – Нет, это... – Вадим покосился ещё раз на запелёнутый комочек в кроватке, – Он твой и папин. Мама наклонилась, обняла Вадика, прижала его макушку к своей груди. – Даже у нас с папой получается два сына, а у тебя брат только один. И он будет братом только тебе, – сказала мама, имея в виду то, что детей она больше заводить не решится. Вадим опять заглянул в кроватку: малюсенький, руки и ноги по сторонам, как у черепашки, туго запелёнутый, и этот белёсый пушок в разные стороны – такая нелепость! Вадим фыркнул, но уже по инерции, и глаза не отвёл. – Я его подниму, а ты погладь. Мама подняла брата из кроватки, придерживая головку. Вадик заглянул с любопытством в голубые, словно под плёнкой невидящие глаза и аккуратно взялся за растопыренные, совсем малюсенькие пальчики, тоже будто и не настоящие. – Осторожно, он пока очень слабенький и хрупкий. Глеб хлопнул глупыми глазёнками, поворочал ими и вдруг скривился, сморщил маленькую носик-пипетку, открыл слюнявый рот и громко-громко заорал. Вадим тут же отдёрнул руку, напуганный и уже совсем сбитый с толку. – Ну же, Вадик... – сказала мама, – Ему нельзя сильно плакать, а то он может надорваться. Вадик всё понял; со всех ног побежал в комнату, чуть не свалившись на скользком коврике на повороте на кухню. Через три секунды он уже стоял с бутылочкой возле мамы и брата и растерянно протягивал её маме, не зная, что делать дальше. – Ну давай сам, не теряйся. Вадим осторожно протянул соску к распахнутому рту. И как только брат захлопнул рот, тут же запричмокивал и опять раскрыл свои глазюки, уставившись бестолково на Вадика. Вадиму по-прежнему не спалось по ночам. Его беспокоило, чтобы теперь его единственный братик не надорвался, когда по ночам будил криками весь дом и соседей. Днём-то Вадим уже разработал целую систему приёмов, собрал арсенал игрушек, детских свистулек, погремушек и барабанов, чтобы его брат, всё больше обретавший очертания настоящего человечка, а не круглого пупсика, не плакал, чтобы улыбался. А когда уже подросшего Глеба перевезли к нему в комнату вместе с кроваткой, Вадик сам предложил поставить глебкину кроватку на место своей – возле окна, а свою перенести в дальний угол. Так и маме было удобней и брату было светлей. А потом он ещё весь день сидел и счастливо смотрел на появившуюся под окном целую кроватку с настоящим братом внутри. У Вадика теперь был свой собственный брат – ему повезло. Спустя 19 лет Вадим сидел с Глебом в темноте на последнем ряду самопального кинотеатра, показывавшего иностранные фильмы с эротикой, каратистами и оборотнями. Когда на экране обозначилось заглавие "Мой личный штат Айдахо", Вадим взял Глеба за руку. Наверное, кинотеатр навеял. Это был первый и последний раз, когда он был в кинотеатре вместе с младшим. Смотрели фильм про несложившуюся однополую любовь – наверное, Глеб его выбрал специально. Но Вадим считал всё это совершенной ерундой и не сильно сосредотачивался на сюжете, а больше на том, как мял в руке мягкую ладошку с зашершавившимися от гитары пальцами. Ладонь словно таяла в руке и мокрела, и к концу фильма Вадим уже не понимал – рука это или мокрая размякшая тряпочка. А потом они вышли на темную улицу, и чтобы не светиться особенно на публике, вышедшей с этого нетрадиционного сеанса, поскорее зашагали по темнеющей аллее в сторону остановки. И наверно, извращенная романтика фильма подтолкнула их к этому "слюнопусканию". Потому что потом у них никогда больше не получалось говорить о чувствах – то был единственный раз, который Вадим запомнил и потом лелеял в душе. – Ты же не соскочишь, как Ривз? – первым прервав молчание, спросил Глеб. – Да получается, что уже соскочил. Я уже женился, как Ривз, и ребёнок будет скоро, – немного поддразнил брата Вадим. Глеб всегда был точен в эпитетах. "Соскочить" – было самым правильным словом, обозначавшим уже маловероятный теперь для Вадима уход от их с Глебом неуставных отношений. – Я не об этом, – ответил Глеб, мотнув головой, – Ты же все равно не соскочишь? Я тоже когда-нибудь женюсь по-любому, но не соскочу. – Не могу обещать, что никогда. Никогда не говори никогда. Но не думаю... Они прошагали ещё метров пятьдесят, когда Вадик спросил: – Глеб... неужели тебе так хотелось со мной тогда давно в мае в Асбесте? – Я не был уверен, когда предлагал. Но согласись, это того стоило. И мне хотелось рискнуть. – Рискнуть братскими отношениями? – поразился Вадим отчаянности тогдашнего 16-летнего брата. – Ну согласись же, это стоило риска, – Глеб приостановился и посмотрел на Вадима. Его явно тронула эта тема: – Это же совсем другое. А, Вадик? – Глеб говорил и с любопытством и вызовом наблюдал за реакцией на свои слова, – Голова же кругом идет до сих пор от этого нашего с тобой, и комок вот тут, – Глеб стукнул себя кулаком куда-то в район солнечного сплетения, – У меня, а у тебя? Как с этим у тебя, Вадик? Вадим не ответил. "Это, наверно, любовь. Извращенная любовь, – лишь подумал Вадим, но так и не ответил. – Понятно, раз не отвечаешь – надулся Глеб и зашагал дальше, – Иногда вот думаю, как я тебя ненавижу, что ты на это клюнул тогда, – Глеб попытался улыбнуться, сглаживая смысл, – Но знаешь, вот только попробуй соскочи! – опять хмуро добавил Глеб. – И что же тогда будет? – А вот что, – буркнул Глеб через губу. И дальше зашагал уже молча. Помнил ли Глеб этот вечер и этот разговор, или для него это стало лишь ещё одним, откровенно и точно сказанным, но позабытым, Вадим не знал. Пока они вдвоём шагали по аллее, Вадим тогда снова передумал, решив, что нет, это не любовь, это, блядь, – извращение, содом и инцест, величайшее зло и идиотизм. Это такое нарушение всех устоев и морали взрастившей их страны, догм матери и законов всей человеческой возни. И нечто такое сладкое для них двоих, когда-то отравленных невесть где прочитанным и подслушанным пороком, и зачарованных романтикой непослушания и грехопадения. Но в те времена им обоим – так совпало – больше всего нравилось падать. Вадим в темноте опять вернул себе мягкую руку Глеба. Он был счастлив. Потом он обнял брата за плечи, оглянулся по сторонам и чмокнул в щёку прямо так – посреди улицы. Как же ему повезло с братом. Или это можно было назвать любовью? На тот счет у Вадима за всю его жизнь мнение менялось, наверное, тысячу раз. Позже они приноровились жить с этим, не задаваясь вопросами и никак не называя, а в ту ночь было просто хорошо. Как-то, десятью годами позже Вадим упомянул про этот вечер и озадачился ответом брата. Глеб вспомнил фильм, но не помнил их прогулку по аллее. Наверное, потому что сам Вадим тогда так и не ответил Глебу ничего по существу на его трогательный и важный вопрос. А быть может, Глеб просто не захотел признавать, что помнит.