Повезло

Вадим ненавидел этот чудовищно долгий светофор с почти всегда не горящим зелёным глазом. Он каждый раз, казалось, простаивал здесь целую вечность, пока мимо бренчал трамвай, а водители угрожали гудками смельчакам, шмыгающим-таки на красный. На этом перекрёстке через улицу 8-марта Вадику всегда хотелось развернуться назад. Потому что шел-то он только за одним – и это было как-то примитивно и пошло до ужаса. Специально переться в другой район спозаранку перед работой, стоять на светофоре – и нет, даже не для того, чтобы увидеться с братом. Необходимости в этом не было – Глеб же всё равно регулярно таскался вечером на репы или в студию, или в гости. Вадим же пёрся и изнывал на светофоре, чтобы попросту перепихнуться с Глебом, пока дома не было бабушки, у которой теперь и прижился Глебка, удачно заняв комнату вместо выскочившей замуж троюродной сеструхи. Бабуля ни свет ни заря ездила на работу три раза в неделю. И тогда приходил Вадим. Глеб всегда был ещё заспанный, вялый и горяченький, только-только с постели. Даже его кровать ещё хранила тепло его тела, а на щеке нередко красовались следы от подушки. Пока Вадик скидывал обувь, Глеб тут же закуривал в открытых дверях квартиры, кутаясь в накинутую рубаху, делал пару затяжек, выдыхал струйки дыма в коридор, ёжился от утренней прохлады, крадущейся из глубины подъезда, и плёлся обратно в свою комнату. А Вадим обязательно закрывал дверь на цепочку. Если бы бабуля вдруг вернулась раньше времени, проще было бы придумать отмазу цепочке, чем тому, что она могла здесь застать. – Опять куришь на голодный желудок, – озвучивал Вадик какую-нибудь очередную банальность, заходя в комнату и кидая сумку на стул. Сигарету Глеб тушил торопливо и сразу раздевался. Во всех его движениях была некоторая поспешность, через секунду сверху на сумку Вадика летели и рубаха Глебки и его штаны. Вадим, впрочем, тоже не медлил и разговаривать уже больше не стремился – ещё с самых первых своих визитов он всячески демонстрировал, что ему архи-некогда – работать же ещё сегодня. Так у них и повелось. Вадим тоже всё делал торопливо и деловито, иногда, может, только чуть улыбался, замешкавшись со своими пуговицами или замком – но только чтобы избежать неловкости – а она была! Особенно, если по какой-то причине оттягивался секс. Как-то раз Вадим пришел, а бабуля была ещё на месте. Вадику, в момент залившемуся краской по самые уши, едва бабушка открыла дверь, было так нехорошо юлить, с ходу придумывать что-то, объясняя свой ранний визит, а выходило так коряво! Даже голос подрагивал. И потом ещё сидеть на кухне, наблюдая свои алеющие щеки в зеркале. И вот когда Глеб, наконец, проводивший родственницу, возник в проёме кухонной двери, подперев косяк голым плечом, Вадим даже не шелохнулся, переминая ладонями круглые бока кружки. Он словно врос в табуретку за время ожидания. Словно на сегодня уже перегорело, словно пока он тут высиживал перед бабой Верой, смотрел ей в глаза и натужно врал, краснея ещё больше, весь запал ушел, а его место заняли муторные самокопания. Он ведь и так каждое утро буквально по капле выжимал из себя эту решимость. Глеб отирал косяк, наверно, секунд десять, потом фыркнул и прошлёпал к окну, раскурив свою утреннюю сигарету. Выдыхал, вытягивая губы к открытой форточке, и махал рукой, выгоняя туда же остатки дыма. – Я вчера все басы прописал, – насупившись, произнёс Вадим. Оторвавшись от форточки, Глеб чуть удивлённо устремил брови вверх. – Ааа, здорово. – Вот думаю «Фронт», всё-таки, поставить на бис... – Ааа, – опять протянул Глеб, зевая. – Студию, может, дадут в понедельник. – Ммм... – А с "Чайкой" на свадьбу я договорился...я тебе прошлый раз уже сказал... Ты, кстати, с Семёновым говорил? Ответа не последовало. Глеб затушил сигарету в горшке с геранью и вместо ответа вдруг изрёк: – Это чо за прелюдия такая? Нафига этот разговор... – Глеб... – Вадик тут же вскочил со стула, – ...я же... Глеб облизал губы, сминая ладонью свой член под тонкой тканью штанов. – У меня всё утро стоит, пока ты тут рассиживаешься... А дальше уже понеслось по накатанной. Окурок полетел в форточку, а Глеб прижался дымными губами к рту Вадика и больно впился в пах коленом. Глеб всегда норовил коленом куда-то ему между ног. Вадим предполагал, что, должно быть, точно так же Глеб ведет себя и с девчонками – забавно, но неприятно лезет коленом между их ног и прижимается слишком широко раскрытым ртом к губам, и как и Вадику – жмёт пальцами им на затылок. Потому Вадим, как всегда, отвёл рукой его острую опасную коленку и перехватил руку Глеба за запястье до того, как та обвилась вокруг шеи Вадима – целовать брата Вадим предпочитал сам, сам давить брату на затылок, может, уже чуть сильнее, чем необходимо, и сам раздвигать и задирать ему ноги. Но черт знает почему, Глеб всегда был таким – резким и активным на первых секундах, провоцирующим даже – а потом вдруг резко размякал в руках, как пластилин. А Вадиму уже было не остановиться – по своей излюбленной схеме он поворачивал, шелестел губами по телу брата, трогал и делал всё сам, где и как хотел. И только когда сам достигал разрядки — наступал черед Глебки получить свою порцию «сладкого». Уходил Вадим вроде всегда удовлетворённым и даже, как солдат, с чувством выполненного долга. Но ложкой дёгтя примешивалась чувственная опустошенность и лёгкое сожаление, какое обычно наступает после того, как опять будто пренебрёг чем-то важным в угоду своей слабости. До самого последнего визита Вадим раскачивал и раскачивал внутри себя невидимые весы сомнений – стоили ли каждый раз эти вульгарные утренние вылазки на каких-то полчаса к телу брата пренебрегаемой им семейной идиллии? Ведь выбирался из дома он с первыми петухами, оставляя жену одну с маленькой Янкой. Собирался в тишине, несмотря на то, что Таня всегда повторяла "разбуди меня, я тебе завтрак приготовлю". Но Вадиму не нужен был завтрак и сонная жена с дочкой на руках, и так не спавшая по полночи, не нужен был её благословляющий на хороший день поцелуй у двери и нежно льнувшая к его груди тонкая ручка. Вадим словно преступник - выскальзывал незаметной вороватой тенью из квартиры, пока они спали. Так было проще - не объяснять и самому себе лишний раз не напоминать, не терзаться сомнениями, не корить себя за кинутую без милых семейных завтраков супругу. Как бы то ни было, его всё равно несло ни свет ни заря на эту улицу 8-го марта. И продолжалось так из месяца в месяц, перемежалось всё это гастролями по просторам родины, что даже успело обрасти всеми признаками рутины. Но, черт побери, рутины слаще, чем те их полтора года в Свердловске на перекрёстке 8-марта и Фрунзе, Вадик и представить не мог! *** А потом наступили приготовления к свадьбе Глеба и само торжество. Свадьба на первом этаже в снятой квартире, самым парадоксальным образом собравшая вместе всех родственников и друзей по тусовке, быстро превратилась в бедлам. Малометражная двушка как ни пухла, но не могла вместить собравшихся, потому у подъезда на скамейках постоянно толпились гости под аккомпанемент прихваченной гитары и веселье бокалов, наставленных прямо на подоконник распахнутого окна кухни. Хорошо или плохо в предлагаемых условиях, но свою свадьбу Глеб пережил по укурке. Он был весел, чуть неадекватен, что опять же вписывалось в волнительный момент. – Пошли за угол магазина сходим, – ворочая блестящими глазами, с места огорошил Глеб, как только Вадим появился на пороге, над которым болтались цветные ленточки с именами новобрачных. – Ты что, вообще? Да ты, как дракон, красноглазый уже.. – А! – отмахнулся Глебка, – у меня капли есть. Глеб все две недели перед предстоящей свадьбой отчаянно курил травку, будто рекорд ставил . – Пошли, прикроешь меня, если чо, а то Танька злится. – Ну, она-то по-любому унюхает дурь, – в очередной раз дивясь бесшабашности своего брата, запротестовал Вадик. – А не она, так мать вычислит... – Свадьба это не для меня. Я...понял, – выдохнул тяжело Глеб и устало привалился к стене. – Как ты, вообще, это пережил тогда? Вадик отлично пережил – свадьба – это оказалось для него. Ему тогда действительно хотелось всего – его Танечка становилась его насовсем – с его фамилией и его отметиной на пальчике в виде золотого обруча – всё, что нужно, чтобы вскоре выносить под сердцем его ребёнка. – Знаешь, меня тянет сейчас на что-то совсем другое. Свадьба это реальное зло. Я и так на измене, – младший Самойлов продолжил приводить свои аргументы. – Ничего, выдержишь, – со снисходительной усмешкой отозвался Вадим. Вадим, конечно, сам знал: все эти вопли "горько", восхищенные вздохи и назидания, толстые тётушки в платьях из шелка и гипюра, двигающие тяжелыми боками под "шизгару", мамины слёзы градом при каждом тосте, костюм с тугим узлом галстука, к которому Глеб постоянно тянулся рукой – все эти малознакомые родственники и друзья друзей, розы в вёдрах на подоконнике – для Глеба, и правда, всё это было слишком. Походивший на замученного взлохмаченного кота, очумевшего и чуть придавленного удавкой-галстуком, чтобы не дёргался, он вяло ворочал головой по сторонам, улыбался через силу и по команде "горько!" нырял, постоянно путаясь и шурша, под мешавшую фату к невесте. А сразу после Глебу ещё предстояли три брачные ночи в престижном пансионате в окружении гор и сосен. Ближе к утру гости стали расходиться. И Самойловы даже оказались с глазу на глаз на скамейке у подъезда . – Ну, как ты, супруг новоиспеченный? – Сам не видишь? Вадим видел: через пьяную заторможенность Глеба прорывалось явное раздражение. – Пошли за угол...вон подъезд...я там место знаю... – припав к уху, шумно зашептал Глеб. – Может, харэ на сегодня укуриваться, а? Завернули за угол, прошли под окнами, мимо обоссанного и загаженного проёма, в укромный закуток между стенами соседних домов. Тусклый свет зачинающегося дня освещал наваленные тут же бутылки, окурки и даже расплющенные тюбики клея. Глеб достал из внутреннего кармана хоть и мятый, но целый косяк. – Фу, блин, надоело всё... – скривился он, недовольно взирая на свою нычку. -...Подрочим? – Бля, Глеб! Ну, ты что, в самом-то деле!? – бурно возмутился Вадик, испугавшись того, как ощутимо вдруг приободрился в штанах его член. Вадим дёрнулся было из их укрытия - от греха подальше. Но Глеб ухватил брата за рукав. – Тсс... – шикнул он. – Здесь надёжно. Ну хочешь, даже пососу прямо здесь? – Костюм испачкаешь, – попытался всё-таки удержаться на грани здравого смысла Вадик. А сам на автомате уже принялся оглядывать обшарпанные стены на предмет наличия окон. – Скажу, свалился и уляпался по пьяни... – Ну, не... не, Глеб, сдурел ты... – тяжело сглотнул старший, уже даже улыбаясь тому, как "стегал" его брат и как бурлила от этого кровь. – Оставь себя немного для Таньки. – Я с ней безвылазно три дня там в горах и лесах буду. – И чего ты вечно добиваешься? – Тебя добиваюсь, – пожал плечами Глеб. – Скука же... Он засунул руку куда-то глубоко запазуху и вынул из кармана уполовиненный пакет с травкой. – У тебя нет ещё? Мало мне будет...на три-то дня. – Вот вы где! Вадик...– раздался за спиной голос Сашки, будто из параллельной реальности. – Машина ждёт. Обыскались уже...хорошо, что я вас видел, как вы завернули. Вадима пот прошиб. Он застыл, как в спину пораженный. Ведь ещё секунда, и он готов был подставить член Глебу... И тогда... – Пошли быстрей назад. Это конопля, что ли? Вадим, ну ты даешь!?...Нашли же время! *** Что у них там не так срослось в эти три брачные ночи - фиг знает. Может, прихваченный Глебом пакет помешал им насладиться моментом, но Глеб вернулся на взводе, а Таня, грустная и настороженная, лишь поздоровавшись из глубины коридора, копошилась одна на кухне. Глеб задумчиво курил, кивал иногда Вадиму и лишь каждые десять минут с короткой дежурной улыбкой отзывался на запоздалые поздравления по телефону. Так что Вадик, заскочив к ним в гости, не сильно-то засиделся в этой унылой обстановке, совершенно не желая вникать, что за чёрная кошка пробежала между новобрачными. А когда Вадим уже стоял в дверях, Глеб выдал: – Что там с записью? ...Я уже точно буду писать сольник. Можешь не помогать. Я с Кузнецом договорился. Вадима будто коня плёткой стегануло. Ещё вчера он собирался отложить альбом Агаты до лучших времён и не тратить силы практически понапрасну на поиски спонсоров и заказчиков концертов – пока с афиш окончательно не сойдёт толпа смазливых девочек и мальчиков в варёнках и с розовой помадой на губах. А тут ему захотелось сейчас же выбежать чуть ли не прямо так - в непереобутых тапочках и нестись, как ошпаренному, хоть пешком - лишь бы скорее - по студиям, площадкам и предприятиям - лишь бы у Глеба не осталось ни времени, ни желания, ни необходимости писать этот хренов сольник. *** Времена были далеко не блестящие, концерты частотой не баловали, а Глеб залёг на дно, в гости больше не бегал, а в репетиционную приходил раньше Вадика и резко прекращал музицирование, как только Самойлов старший хлопал входной дверью. Теперь своей насупленной таящейся манерой Глеб напоминал пугливого хомяка. А Вадик что? Вадик всегда подслушивал, тайком стоял за стенкой минут десять, а только потом хлопал дверью погромче. В студии тоже дело обстояло не лучше – Вадим, как тигр, бродил по периметру, боясь сунуться внутрь. Кузнецов, конечно, охотно и простодушно посвящал его в детали, почёсывая затылок: – А чёрт знает, рад ли он будет тебя там видеть...Ты только на свой счёт не принимай... У него просто, когда писать начали, материал попёр... ну совсем в другом русле. – Угу, – слушал угрюмо Вадик подробности творческой жизни своего внезапно и до чёртиков неприятно отделившегося брата. Вадим не совсем понимал, как велика вероятность окончательного ухода Глеба в свободное плавание. По их разговорам такой кошмарный исход никак не предполагался, но Вадим порвал не одну струну и сгрыз не один карандаш, прикидывая варианты. Стараясь отвлечься, он зачастил вместе с семьёй в Асбест, но это только добавило тревог. Времена шли сложные – только моргнёшь, как всё изменилось; пока одни знакомые месяцами сидели без зарплаты, другие пооткрывали палатки и киоски, переквалифицировались в предпринимателей, ловкачей и вышибал, а то и уехали в поисках лучшей жизни куда подальше из Свердловска, уже тоже сменившего имя на вальяжное Екатеринбург. Мама то и дело изводила Вадика намёками на якобы имеющуюся у него коммерческую жилку и предприимчивость. – Да ну, мам, ну какой из меня бизнесмен, – отбрыкивался он, а сам, конечно, глухими ночами глядя в чёрный, хоть глаз выколи, потолок, прокручивал бесконечные картинки, представляя себя то торгующимся с каким-нибудь мутным лихим дельцом, то с барсеткой рассекающим по радио-рынку, и становилось всё хуже и хуже. Тут же пририсовывалось и прощание с Глебом, который запросто мог сигануть куда-нибудь в Москву, поставив просто перед фактом. Один был плюс во всём этом ужасе. Отсюда, из Асбеста, Глебка почему-то казался далёким и недоступным, а их порочная неправильная связь таяла, выпадала из действительности, и даже теряла будто своё очарование. И в какие-то минуты Вадик, припадая губами к светлеющей в темноте шее супруги, даже радостно фиксировал момент, что вот сейчас, кажется, ему совсем не хочется Глеба. Но стоило вернуться в Екатеринбург, как вся мрачная однозначность тут же рассыпалась. А едва они с братом оказывались наедине, запертыми в тонкостенном, отстукивающем свой жестяной ритм, поезде, Вадик опять ловил на себе этот особый томный взгляд некормленого телёнка, когда Вадим без слов понимал, что вот сейчас пора, что вот сейчас можно будет скрутить совсем уже покорного, а ещё каким-нибудь часом раньше такого отстранённого и независимого Глеба, взять его себе, притянуть, нагнуть... и опять всё начиналось сначала. ...И потом опять лежать на узкой полке душного купе, впаянным в потное тело Глеба, рядом с нагроможденными кофрами и чемоданами и опять жалеть, проклинать себя, и зарекаться, со счастливой грустинкой зарывшись носом в глебкину влажную шевелюру. Сначала Вадим ещё как-то верил, что музыкой он бы занимался в любом случае – с Глебом или без. Но в конце концов признал – без брата он бы мог бросить и музыку. Хоть он никогда и никому не говорил о своих сомнениях. Всё-таки с братом ему повезло. Даже в самые сложные полгода, каждый раз, когда на Вадима наваливался удушающий ком неуверенности и сомнений, на пороге возникал Глеб, нежданный и непрошеный, приходивший невесть откуда и напитавшийся невесть где за эти дни отсутствия своими какими-то совершенно непохожими мыслями и настроением. Расхлябанный, с сигаретой в зубах, с непокорными пружинами кудрей, торчащими в разные стороны и словно связывавшими его с самим космосом. Глеб, умудрявшийся тунеядствовать после концерта иногда по две недели, подрабатывавший по мелочи то там то тут, где и кем придётся – но неизменно обуреваемый идеями о музыке. Это было счастье. Потому что несмотря на кризис – в головах и в стране – несмотря на то, что перспективы казались туманными, Вадим совсем не находил в себе ни малейшего желания браться за предпринимательство – становиться челноком, киоскёром или кем-то ещё. Затянутые пояса и нерегулярный доход, ребёнок, жена – с одной стороны; а ещё Козлов, работающий в больнице до глубокого вечера; и Май, мотавшийся на заработки на север и месяцами не появлявшийся в городе, из-за чего группу совсем одолела текучка кадров. А на другой чаше весов оказывался всего на всего Глеб — весивший, как ни странно, так много, что перетягивал всю противоположную чашу. Брат писал, когда Вадиму было не до стихов и не до музыки. Выдавал песни, которых быстро накопилось на добрую половину альбома. И продолжал притаскивать в зубах очередной свежак, пришедший в кудрявую затуманенную голову буквально прошлой ночью и который мигом вызывал в Вадике такую жгучую, непреодолимую жажду и азарт ювелира – немедленно засесть за инструменты. И обязательно активизироваться, в срочном порядке напоминая о себе, теребить Лену Чистову и ходить на переговоры. Включать кассету на магнитофоне и даже нагло настаивать, заставляя-таки срабатывать упрямую статистику, несмотря на то, что директора и менеджеры - до сих пор заметно сникали, слыша слово "рок". Им-то ещё по инерции нужны были белые розы, но если не розы, то миражи... Совокупные усилия, наконец, опять стали срабатывать. Вадим носился со студии на базу и обратно с нотами и стихами, а то и обрывками из пары строк - как с писаной торбой, даже когда Саня не разделял его воодушевления. – Ну честно, не понимаю я, всё-таки, этой лирики. Сумбур, – с легким разочарованием и недоумением произносил Козлов после разбора очередного шедевра. Но Вадим понимал и настаивал на перспективности этой «писаной торбы», то ли каким-то шестым чувством считывая заковыристый смысл, то ли это глубинные знания всех заморочек Глеба так ему помогали. И конечно же, дело было не только в стихах. Вадим анализировал это чуть позже и пришлось признать, что в тот период его жизни имела место какая-то странная завороженность братом, сродни даже фанатской увлеченности, которая подтолкнула и позволила поддаться на всё, что исходило от Глеба, даже на их позорный грех. Брат, несмотря на свою вечную расхлябанность и лень, всегда был упёрт, будто наперёд знал, что хочет, знал и требовал. И если он где-то и стеснялся, то не в творчестве. И так нравилась его провокация, которая сама в голову Вадиму никогда не шла, но которая всегда маячила во всём, что делал брат. Глеб рождал скандал своими стихами, своими мыслями и идеями, которые он выдавал Вадиму порой за совершенно обыденным занятием - просто так, меланхолично качая ногой, сидя на подоконнике своего первого этажа и стряхивая пепел за окно. Иной раз само его присутствие уже уносило Вадима в мир куда более яркий – далеко-далеко от пелёнок-распашонок, от киосков и от чертежей. Даже если Глеб ляпал по укурке в компании совершеннейшую ерунду, а Вадик мысленно подлавливал его на этой ерундистике – сам Самойлов старший только прищуривался и улыбался, воображая эту густую наваристую лапшу от Глеба на ушах собеседников. Ляпал-то Глеб свою чушь с потрясающим апломбом, спокойствием и дерзостью – так, что собеседники всегда велись. А потом Вадим довольно переводил взгляд на брата, светившийся уже тихой гордостью. Этот апломб и дерзость Глеба – давали силы и ему. Подбрасывали горючее и в его собственный двигатель, выражавшееся в абсолютнейшей стопроцентной уверенности в творимой ими музыке и избранном пути. А ещё по-прежнему было его тело. Тёплое, почти горячее, и очень гладкое - плотнее и бархатистее даже, чем у жены - наполненное терпкими запахами, давно вросшими в обязательную палитру чувственных впечатлений Вадима. И жена со своей постоянной тягой к смене цветочных ароматов остро и непривычно контрастировала с братом. Глеб с округлыми плечами и с неприличной маленькой тугой задницей совсем уж отличался от Тани с её невесомой худобой, проступающими рёбрами и вечно холодными руками. Ещё больше исхудавшая за последний год, она теперь ещё и всегда немного пахла молоком и ребёнком. Отчего у Вадима вместе с переполнявшей его нежностью к двоим его самым сладким девчонкам пропадали остатки всякого влечения. А Глеб, бесстыже растопыривавший в руках Вадима свои белые круглые ягодицы, наоборот, рождал желания просто шквалом. Ну и если не самое главное, то немаловажное: Глебу единственному Вадим мог озвучить любую свою мысль. Сколько ни копался Вадик в своей голове – так и не находил ничего, исключающего этот факт – какой бы степени безумности, извращенности или бесстыдства ни была мысль – она легко озвучивалась брату. Глеб выслушивал, устремляя замысловатый взгляд куда-то в потолок и закусывая губу. А дальше всегда следовало продолжение уже от него самого: – А ещё знаешь что можно... *** С тех пор, как сломали "железный занавес", стало появляться много всего. И без всяких набегов на инвалютную "Берёзку" - теперь можно было вместе с товарищами, мотавшимися за кордон, заказать нечто невероятное - о чем раньше даже не мечталось, а вернее наоборот - только лишь мечталось. Вадик любил раздобыть что-то эдакое, притащить и кинуть перед Глебом очередную диковинку, а потом минут пять выслушивать: «Ааа, Вадик! Где ты это достал!?» «Вадик, клааас! люблю тебя за это!» Глеб повисал на шее, а потом спешил опробовать вожделенную штуку. Что бы ни было, Глеб когда-то раньше уже обнаруживал это где-нибудь на страницах домашней библиотеки или неправильных книг самиздата - этих, по мнению Козлова - лучших образцов чужих историй болезни, облеченных в художественную форму. Глеб, конечно, много чего жаждал попробовать, а Вадим с азартом это искал и находил, будь то простая кубинская сигара, добротный голландский вапорайзер или настоящий хиппарский чиллум или даже бутылка абсента, который они, по всем прописанным у классиков правилам: сначала лили на кусок сахара, прежде чем отправить в желудок. Саня Козлов особо не заценивал ничего из находок Вадима, если только это не была какая-нибудь раритетная пластинка или наоборот забугорная новинка. Он шарахался от косяков, которыми Самойловы дымили напару прямо на базе и не особо разделял страсти к наркоманским "примочкам" или алкогольным изыскам. Слишком давно стало ясно, что простых радостей Глебу вообще хватало не надолго. Потому, соперничая с очередной вычитанной фантазией Глеба, Вадим тоже что-то выдумывал. И это что-то, бывало, срабатывало и по многу раз. Как например, ночные гонки по пригородной дороге. Вадик однажды прикатил за рулём настоящей американской Импалы, наврав разбогатевшему товарищу, что давно и хорошо водит. И когда стало смеркаться и всё реже попадались встречные авто на загородном шоссе, они погнали. Вадим давил на газ, свистели тормоза, а Глеб высовывал руку в окно: – Ветер! Уууу! Ветер, Вадик, ты чувствуешь это!? Давай-ка, добавь ветру... Сердце у обоих выпрыгивало и скакали внутренности, когда машина взлетала и приземлялась на пригорках и рвалась дальше со свистом колёс и рыком газующего мотора. Глеба вжимало в кресло и мотало нещадно, но он всё равно высовывал голову в окно. – Вадик, ты безумен! – орал Глеб во всю глотку. – Аха-хааа! Люблю тебя, извращенец чёртов! *** Глеб был озабочен не только поиском удовольствия, но и греха. То, что он насобирал к 21 году в Асбесте и Екатеринбурге, по словам Вадика, большинство их знакомых не наскребло бы и за всю жизнь. – Да нее, всё это фигня, – рассуждал Глеб, развалившись на диване и потягиваясь, – Ну вот музыка, драйв... это не фигня, конечно, – почесав свой лохматый затылок, исправился Глеб, – ...кое-что тоже фигнёй не назову... – вкрадчиво добавил он, кося на брата, сидевшего в углу за установкой чуть позади него. – Смотри, какой звучок получается, – будто не слыша глебовых разглагольствований, вклинился Вадим, и нажал на кнопку. – Это у тебя какой-то интеллигентский лязг получился... – оценил Глеб прослушанное. – Давай это на луп поставим... скажем..даже пока не знаю, куда, – Вадик опять углубился в панель синтезатора. – Вот...пожалуй, трах и кумар... - не фигня...да. И музыка... – Ага, – поднял голову Вадик, усмехнувшись, – ты ещё песню напиши об этом. Глеб ещё пол вечера возвращался к рассуждениям о грешках и удовольствиях. Вадик тоже подключился и вспомнил ещё парочку не совсем обычных и приличных радостей. В итоге, получился уже достаточно внушительный список, но Вадим был уверен, что это только начало, он знал, что Глеб на этом ни за что не остановится, да и сам он - тоже не остановится. И эта мысль приятно интриговала - когда и куда их ещё занесёт? А совсем скоро их занесло на фестиваль во Францию. В итоге, одно из главных удовольствий из списка Глеба – их музыка – обеспечила им четыре дня весёлого бурагоза на фестивале, приличный гонорар в десять тыщ франков, коньяк по утрам в гостинице и пьяные ночные шатания по тёплым каменным тротуарам живописного европейского городка. А в последний вечер их славного "нафестиваливания", Вадим вынул из кармана и кинул на прикроватный столик маленький белый пакетик. – Что? – вопросительно вытаращил глаза Глеб. – Кк...кокаин? – неуверенно предположил он. Проснулись они, пропустив завтрак и рискуя профукать ещё и обед, потому что солнце уже палило во всю в незакрытые шторами окна и распахнутый балкон, а колокол старинного собора в соседнем квартале отзвонил, наверно, уже раза три. Проснулись с очередным приобретённым опытом, несомненно втиснувшимся сразу в лидеры глебова порочного списка. – Ле-мон и шам-пань, шампанское, шам...да. йес.. вайн.. – Глеб мучил по телефону ресепшениста, когда Вадим, щурясь, с превеликим трудом приоткрыл глаза. – Ээй... ты что там? дурак, что ли... – еле произнёс Вадик, кое-как оторвав язык от нёба и поморщившись, – ...нам ещё коньяк допивать... – Сам дурак! – повернулся Глебка. – Ты чо? Не видишь!? – испытующе уставился он на брата. – Не видишь, что всё изменилось?! Вадим приподнялся на локтях, а Глеб, всклокоченный и явно взбудораженный, плюхнулся рядом на кровать. – Да вижу, вижу... – улыбнулся еле-еле Вадик и опять откинулся на подушку. – Дай-ка лучше воды и сигарету... – А нельзя тут, – Глеб схватил со столика мятую пачку. – Пошли на балкон... – Ай, пофиг... – Ну, ты и борзотааа... – протянул Глеб, довольно лыбясь, вытряхнул на брата все сигареты и взяв себе одну с груди Вадима, припал рядом на подушку и чиркнул зажигалкой.