Ennorath

Клинок визжит, рассекает плоть. Холодное железо дарит кровавый поцелуй и уносит жизнь. Отвратительные орочьи морды падают одна за другой, слишком грузные, неуклюжие и неповоротливые для нее, такой легкой и гибкой как ивовый прутик, быстрой и смертоносной, жалящей ярой сталью, крепко зажатой в ее руках. Тауриэль вскидывает голову. Рыжие локоны падают на лоб, но взгляд лесной эльфийки ясный и кристально-чистый. Кровавый пир не властен над ней. В этой агонии битвы и смерти она сохраняет разум, не отдает свою душу на откуп черным чувствам, что обуяли сражающихся. Ее клинок разит направо и налево. Лицо сосредоточено и внимательно. Летописцы назовут эту битву Битвой Пяти Воинств. Люди, эльфы, гномы, орлы и орки сошлись в смертельном сражении. И сталь кусает и режет тела без разбору. Падают отрубленные конечности, катятся головы, подпрыгивая на кочках и камнях, скулят умирающие, захлебываясь собственной кровью. Их предсмертные хрипы заглушает лишь звон стали. Меч скрещивается с мечом так яростно, до дрожи в руках и костях. Алчность и жажда золота и власти обуяла сердца. Все это ведет к гибели, к проклятию, к бездне. Тауриэль понимает это, чувствует, но она — верноподданная короля Лихолесья Трандуила. Она обязана быть здесь и сражаться. Когда железо входит в плоть, женщина не понимает, что происходит. Чувствует лишь легкую слабость, странное покалывание во всем теле. Громада Одинокой горы отбрасывает свою гигантскую тень на поле боя. В свете уходящего солнца она кажется причудливым видением прошлого, древним Богом, взирающим на мелочную суету народов Средиземья. Этот Бог древнее самого Эру Илуватар. Тауриэль знает, что морок стелет ей глаза, что горячая, рдяная жидкость поднимается со дна ее тела и прорывает рану. Когда орочий ятаган покидает ее насквозь прошитую грудь, эльфийке хватает сил обернуться. Отвратительная рожа, изъеденная червями, с мутными, белесыми глазами смотрит на нее и скалится. Зубы у орка желтые, клыки острые. Тварь ухмыляется шире и заносит свой смрадный клинок, чтобы разрубить Тауриэль пополам. Эльфийка все еще не верит, хотя горячая кровь заливает ей пальцы, пропитывает зеленое сукно. Ее глаза так широко распахнуты. Орк опускает ятаган. Голова твари катится по земле, запинается о чью-то отрубленную руку и замирает. На лице порождения зла стынет удивленное выражение, граничащее с неверием. Голова от тела была отделена верным и точным движением. Грузная туша падает рядом. Ятаган выпадает из более никогда не движимых пальцев чудовища. От тела орка так несет разложением, что Тауриэль кашляет. И вместе с кашлем из ее горла исторгается кровь. Она смотрит на свою ладонь, на ярко-алый сгусток сока собственного тела. И не верит. Как этот орк, лишенный жизни безжалостно и верно. — Тауриэль, — голос сбивчивый, дыхание тяжелое. Есть что-то дрожащее в той интонации, которой произнесено ее имя. Эльфийка поднимает глаза. Она не знает, кого хочет увидеть и что чувствует в тот момент, когда на нее смотрят взволнованные, темные глаза гнома. Меч Кили весь в крови. Замаран орочьей кровью, их кишками и ошметками плоти. — Тауриэль, — повторяет мужчина и протягивает к ней руку, но почему-то не дотрагивается. Кровь хлещет из раны. И в тот миг женщина осознает, что умирает. Она сгибается пополам так резко и неожиданно. Локти ее входят в землю, пропитанную багряной жидкостью многочисленного воинства, прением сотен и сотен тел убиенных. Где-то в вышине кричат орлы, ведомые Гваихиром, вот слышится могучий рев Беорна. Тауриэль закрывает глаза, понимая, как обострились и без того ее острые чувства. Она впитывает мир, всю его прелесть на грани жизни и смерти. Лязг мечей и лат становится более не слышен, не слышны и реющие на ветру стяги. Эльфийка чувствует, как мнется трава под ногами воинов, как скулят и ропщут деревья, как клокочет Одинокая гора, как где-то вдалеке, на ветках родного Лихолесья щебечут птицы. И тогда на глаза наворачиваются слезы. Потому что мир прощается с ней. — Тауриэль! — Отчаянный, громкий голос вырывает ее из того небытия, в которое она делает шаг. Она уйдет в Чертоги Мандоса, обретет бессмертие собственной души, покой и отраду в далеком и таком сказочном Валиноре. Она верит и знает, что так и будет. — Тауриэль! — Кили встряхивает ее так сильно, что причиняет боль. Эльфийка морщится, но взгляд ее фокусируется на знакомых гномьих чертах. Густые, черные волосы Кили слиплись от рдяной крови, росчерки грязи застыли на его лице, забились в складки одежды, доспехи на нем поцарапаны, но сам он выглядит живым и жутко взволнованным. Она видит, как его лицо склоняется над ней, как его силуэт закрывает ей свет солнца. — Я умираю, — шепчет она. И губы ее тут же окрашиваются кровью. Густой и темной. — Это не страшно, — снова шелестит ее рот. Тауриэль хватает сил, чтобы поднять свою руку и коснуться пальцами чужого лица. Кожа у гнома горит. — Я могла бы полюбить тебя, — шепчет она. И взор ее ясен. Женщина не в бреду. Она знает, о чем говорит. — Не смей, — его шепот такой яростный и горячий, дыхание опаляет ее лоб, а Тауриэль отчего-то улыбается. То ли от того, что ее ждет блаженный рай, то ли от того, что смерть способна примирить всех. Ведь перед ее ликом все равны, будь ты эльф, гном, человек или орк. Ее черная длань простирается над всеми и забирает свою подать. В смерти есть что-то прекрасное, в том, как ты вспоминаешь яркие события и любимые лица. Перед глазами лесной эльфийки встают картины прошлого: ее дружба с принцем, слишком молодым и горячным для эльфа, их совместные походы, разговоры и тихий смех, взаимная симпатия, грозящая разлиться в сердце чем-то большим. Где сейчас среброволосый принц? В агонии битвы, разит верными стрелами черных тварей, порождений сущего зла. Она думает о черноволосом и яснооком гноме, сжимающим сейчас свои пальцы на ее плечах до боли, до синяков. Только Тауриэль не больно. Она практически ничего не чувствует. Глаза ее закрываются, голова откидывается назад, лишь тонкая шея остается белеть в лучах заходящего солнца. Леголас, принц Лихолесья, стоит недвижимый рядом. Застыл как статуя, изваянная из белого мрамора. Губы его сжаты в тонкую линию, глаза остекленели. Потухло в них что-то, ушло вместе с Тауриэль в далекие чертоги Валинора, раскинувшиеся на западе Благословенного края царством мертвых, туда, к лучшей жизни, когда тебя не тяготит бренная плоть, когда ты не прикован к земле, а можешь возноситься к небесам подобно сладкоголосому и переливчатому пению синдар. Эльф и гном смотрят на распростертую женщину на земле. Ее рыжие локоны прекрасны как осенняя листва, лицо умиротворено, а черты разглажены. Можно было бы подумать, что дева спит, что чела ее не коснулся лик смерти, но дыхания нет, не вздымается и не опадает грудь. И зияющая рана, вспоровшая плоть, так отвратительна и ужасна. Кили поднимается на ноги стремительно. Его клинок входит в тело очередного орка, решившего убить скорбящих. Мужчина проворачивает меч, вспарывает брюхо, что тут же начинает источать смрад. Кишки и внутренности орочьей туши падают на землю, а Кили отпихивает тело врага ногой. Оборачивается. Смотрит на то, как Леголас касается пальцами уже начавшей холодеть руки Тауриэль, как сжимает ее, словно хочет вдохнуть жизнь, поделиться силами. Только вот все пустое. Так и стоят они оба, присмиревшие и нашедшие единение в общем горе. — Она ушла в лучший мир, — скажет Леголас, взглянет на гнома и ринется в гущу битвы. Охваченный бездумными эмоциями, бьющими в грудь столь сильно, жалящими до горячих и таких человеческих слез на его эльфийских глазах. Лишь серебряный всполох его волос мелькнет среди рева и гогота войны. Возможно, Кили с ним согласится. Он бросит еще один прощальный взгляд на удивительное создание, встреченное им на его пути, сожмет пальцами рукоять меча и пойдет встречать свою смерть. Она заберет его вслед за Тауриэль вместе со своим младшим братом Фили. Они падут, прикрывая мечом, щитом и собственной грудью своего короля. И душа его вознесется в Чертоги Мандоса. И там повстречает его ласковый взгляд рыжеволосой эльфийки. Лишь Леголас останется ступнями своими тревожить бренную, ропщущую от бесконечных войн землю. И не знает он, кто из них троих станет счастливее в тот миг.