Тёмная вода

Ты говоришь, а ветер стонет в деревьях, И шар земной из-под ног уплывает. Наверное, пройдёт какое-то время Прежде, чем я всё осознаю.

Ирвин медленно опускает руку на лёгкое хлопковое одеяло. Ткань послушно проминается под тяжестью ладони и ложится на матрас. Теперь тонкая материя обтягивает силуэт бедра Леви - вот оно, совсем рядом с рукой Ирвина. Леви смутно понимает, что произошло, но неотрывно смотрит только на ладонь Смита, вспоминая его сильные пальцы, его кожу - грубую и шершавую, но почему-то всегда тёплую. Капралу на секунду кажется, что эти пальцы привычно касаются его лица, а он вовсе и не лежит на больничной койке, а находится где-то далеко от душных зданий ненавистного города. Вокруг бескрайние просторы нетронутых человеком и гигантами полей. Воздух здесь настолько чистый и свежий, что вдыхаешь его как можно глубже, и от гипервентиляции начинает слегка кружиться голова. Ирвин улыбается и что-то говорит, указывая вдаль. Там, впереди, только гигантский небосвод, сотканный из безупречной лазури и рассекаемый робкими лучами восходящего солнца - оно скоро ласково накроет своим теплом промёрзшую землю. В глазах бывших солдат наконец-то исчезла напряженность; улетучилась тревога, что столько лет властвовала над их сердцами. Они оба целы и невредимы, они сделали то, чего от них ждали тысячи людей. Здесь они нашли и всецело обрели ту свободу, о которой никогда не знали ранее, но к которой стремились через боль и кровь. Они открыли мир заново и теперь могут уйти на заслуженный покой. Такую приторно-лживую сказку рисует воображение. Разум попросту не желает мириться с проигрышем и принимать тот факт, что теперь эти мечты о свободе уж точно останутся только в голове. Подсознание заботливо защищает своего владельца от шока, вот только тело не столь радушно и охотно напоминает о единственном, что настоящее - о боли. Леви падает из своего свободного мира куда-то в невесомость, зная, что приземление разобьет его вдребезги - о тяжелый, хмурый взгляд командира, ожидающий в реальности. Ведь ладонь Ирвина по-прежнему лежит там, где должна быть правая нога капрала. Только вот её больше нет. Кусок бедра...и ничего. "Убери уже свою чертову руку!" - хочется возмутиться, но голос так и остается запертым где-то внутри, не желая признавать вслух такое позорное и жалкое положение. А чертов Смит не двигается - хочет как следует насытить капрала осознанием случившегося? Тишина в палате по-настоящему мёртвая. Леви не слышит даже собственного дыхания. Он не может не то что смириться с потерей - он не может даже поверить, что такова новая реальность. Леви снова и снова переводит взгляд на руку Ирвина, надеясь, что ему просто показалась пустота вместо собственной ноги, а на самом деле она на месте. Пусть сломанная, вывихнутая, как угодно покалеченная, но она есть. Он будет лежать на лечении месяц, полгода, год, но рано или поздно сможет подняться и вновь оказаться в воздухе, сражаясь с гигантами. Он просто еще слаб, не выспался, у него галлюцинации. Ведь Ирвин поглаживает его коленку, как любил это делать раньше. От его прикосновений невольно бегут мурашки, но становится спокойно и тепло. Можно даже попробовать согнуть ногу. Леви кажется, что он уже чувствует кончики пальцев. И он начинает учащенно дышать, ослепленный надеждой. Он должен как можно быстрее убедиться, что всё в порядке. Усмехнуться, поделиться с Ирвином своим опасением. Тот в ответ назовет его параноиком и пожелает хорошенько выспаться, ведь им вместе предстоит совершить еще много дел. Капрал поспешно поднимается на кровати и, хотя движение отзывается неприятной болью по всему телу, находит в себе силы потянуться вперед, чтобы коснуться пальцами запястья Ирвина. Смит будто ждал этого действия, и он осторожно убирает руку, позволяя Леви самому опустить ладонь на матрас. На матрас, на котором нет ничего. Леви больше не смотрит вниз. Достаточно тактильных ощущений, которые не врут. Пусто. А потом он трогает своё бедро у тазовой кости и опускает руку вниз. Всего ничего, и пальцы уже не чувствуют продолжения - только плотный слой туго замотанного бинта на обрубке ноги. Леви что есть силы сжимает край одеяла и всё, что ему хочется - кричать от досады. Он как-то давит этот вопль в себе, игнорирует горечь в горле - на это уходит ещё больше сил, чем на движения. - Я приду утром, - сухо бросает Ирвин, поднимаясь с кровати. Утром? А когда оно будет, это утро? За окном темно. Быть может, ночь только-только укрыла суетливый город, а может, часы покоя уже подходят к концу, и спустя несколько минут небо начнет светлеть. Впрочем, для Леви уже нет никакой разницы. Теперь там, за стенами госпиталя, ему нет места. Он больше не нужен Человечеству, которое слепо верило в сильнейшего воина, не нужен Разведке, служению которой он посвятил свою жизнь и своё сердце. Он не нужен Ирвину Смиту, хотя тот и будет доказывать обратное. Леви сам себе не нужен таким - слабым и беспомощным калекой. Как же так получилось? Он отматывает события назад и погружается в воспоминания, пытаясь понять, почему всё пошло не так. Почему он позволил себе допустить такую фатальную ошибку? Вот только ответа нет. Чистая случайность, невезение? С другой стороны, произошедшее не стало внезапностью. Оно было закономерностью, логичным завершением их смертельной игры с непобедимым противником. Где-то в глубине сознания Леви успел подумать и предположить, что так и будет. Но не успел ничего предотвратить. И он проиграл. Он, капрал Леви, временно взявший на себя командование Разведкой, вёл своих солдат за предателями Райнером и Бертольдом, похитившими Эрена Йегера. Преследование шло по полю, обзор был неплохой - лишь пара елей то тут, то там, могли таить опасность. Леви сразу заметил титана, что маячил за деревьями. Четырех или пятиметровый - из-за того, что согнут в три погибели и не определишь; возможно, аномальный. Титан был близко, но не опасно близко, по крайней мере, для скорости капрала. Наверное, стоило чуть изменить траекторию пути и обойти его, но времени медлить не было. Сегодня Леви вёл отряд вместо Ирвина и солдаты, хоть и чувствовали себя непривычно, всецело доверяли капралу, как правой руке командира. Только вот Ирвин нашел бы способ избежать столкновения. Он бы предсказал такой исход событий. Он превосходно умел подмечать всё, творящееся вокруг, и обходить угрозы. - В атаку! - кричит Леви, подгоняя лошадь. Он даже успел на секунду удивиться, когда ублюдок в мгновение ока оказался рядом. Такой скорости у такого мелкого титана капрал никогда не видел, но и собственная реакция поначалу не подвела - он вовремя спрыгнул с лошади, используя привод, а животное уже спустя секунду рухнуло на землю от удара гиганта. Единственное, за что можно было схватиться на этой открытой местности - ствол ели. Леви взмыл в воздух, намереваясь сделать небольшой круг и приземлиться на свободную лошадь. Но вдруг титан совершил немыслимый по своей высоте и скорости прыжок - Леви четко помнит его движения. Капрал дернулся вбок, но пасть титана всё равно оказалась совсем рядом; Леви почувствовал вспышку боли, и тёплая кровь - его собственная - брызнула во все стороны. Леви помнит падение - долгое и мучительно медленное. Тело вдруг стало весить тонну, пальцы больше не подчинялись командам разума, они разжались, отпустив мечи – единственное оружие. Кровь лилась откуда-то сверху, заливая лицо. Мир стал калейдоскопом мутных цветных пятен, которые со всех сторон нещадно пожирала темнота. Еще до того, как Леви почувствовал бы удар от падения, эта тьма полностью поглотила его сознание. Возможно, дёрнись он тогда в воздухе в другую сторону - титан проглотил бы его целиком. Или не задел бы совсем. А может, ему не хватило какого-то чёртового метра высоты, чтобы быть недоступным для пасти кровожадного ублюдка. Леви прекрасно знал, что может погибнуть в любой момент, и, конечно, был готов к этому. Он бы не смог стать сильнейшим воином, если бы колебался на поле боя из-за боязни смерти. Ещё лучше капрал знал, что такое быть ответственным за жизни своих солдат. При необходимости он без вопросов отдал бы свою, чтобы спасти их. Но никогда, даже в самом страшном сне он не мог представить, что станет бесполезным калекой. Хотя сотни раз видел, как его товарищи лишаются частей тела, и вчерашние герои становятся беспомощными инвалидами. Странно, но он так редко узнавал в их глазах сожаление, но так часто - освобождение. Освобождение от страха смерти, от постоянной опасности, от вынужденной необходимости смотреть на гибель друзей. Они уходили со службы сломанными физическими, но в глубине души робко радовались тому, что ужасы войны их больше не коснутся. Они возвращались к семьям, где находились под опекой и заботой родственников, и больше не стремились покинуть "клетку". Леви некуда было возвращаться, да и незачем. Всю жизнь он посвятил борьбе. Мечи стали продолжением рук, а в воздухе ему было комфортнее, чем на земле. Всё, что капрал умел – безупречно сражаться с любым противником и уничтожать врагов, как идеальная боевая машина. Всё, что он знал – как надо выживать в самых чрезвычайных ситуациях и не терять контроль, даже когда кажется, что всё кончено. Что делать ему теперь, когда единственный оставшийся враг – он сам? Враг, с которым ему придется провести остаток своего жалкого существования. Эта ночь не даст ответа, как и завтрашний день, как и все последующие. И Леви кричит: тихо, хрипло, утыкаясь губами в подушку. Эта ночь спрячет его боль, но завтрашний день обнажит её всю – и Леви может лишь надеяться, что тот, кто готов будет принять его боль, вернется.

***

И он возвращается утром, как и обещал. На улице только-только начинает светать, но уже слышны звуки привычной городской суеты. Леви лежит прямо, уставившись в потолок, и внешне никак не реагирует на звук открывающейся двери. Внутри же он безмерно благодарен командиру, что тот выполнил обещание, пусть и такое незначительное. - Как ты? – буднично спрашивает Ирвин, присаживаясь на край кровати. Ответа он, судя по всему, не ждет, да и что капрал может ответить? Не дожидаясь даже реакции Леви на вопрос, Смит начинает рассказывать про последствия фатальной вылазки – про то, что солдатам удалось вернуть Эрена, но предателей было решено не преследовать – для этого уже не осталось сил и ресурсов; про то, что потери в этот раз слишком велики, а количество раненых еще больше; про то, что ситуация зашла в тупик, а опасность теперь не только за стенами, но и внутри них. Ирвин рассказывает о новой удивительной силе Эрена контролировать титанов, лишь благодаря которой оставшиеся в живых разведчики сумели уйти с поля боя. Леви чувствует маленькое, едва заметное облегчение, когда командир сообщает, что все новички из 104-го живы. А потом Ирвин долго и монотонно рассказывает о дальнейших планах и действиях – как раньше, будто бы Леви полежит на койке еще пару деньков, а потом бодро встанет и побежит крошить титанов. Это начинает злить, нет, просто невыносимо бесить, и капрал прикусывает губу, только чтобы сдержать гнев. Меньше всего он сейчас хочет ругаться с Ирвином – тот не станет отвечать, просто уйдет. А Леви не хочет, чтобы Ирвин снова ушел. Леви нуждается в его присутствии как никогда раньше, поэтому пусть продолжает нести что угодно, лишь бы он был тут, на расстоянии вытянутой руки, в пределах этой комнаты, в досягаемости взгляда. - Через полчаса принесут завтрак. Ты обязательно должен поесть, Леви, слышишь? – голос Ирвина звучит властно, как если бы он отдавал приказ. Должен позавтракать. Как грустно. Других приказов бывшему капралу уже и не услышать. Леви неуверенно кивает. В палате повисает напряженная тишина. Капрал перебирает в голове десятки фраз, которые он мог бы сейчас сказать Ирвину и не пожалеть после. Странно: они столько всего пережили вместе, а сейчас Леви не может выразить свои чувства, как есть, а вынужденно подбирает слова. - Херово я кончил, - пожалуй, не самый удачный вариант, зато честный. - Совсем не так, как ожидал. - Ты прекрасно знаешь все возможные варианты завершения такой карьеры, как наша, - спокойно говорит Ирвин. - Я знаю, что со мной всё, Ирвин. Смит переплетает пальцы и внимательно смотрит на подчиненного. Леви ожидал чего угодно, но только не этой объемной тишины, не этого цепкого, властного взгляда, который словно винит и пристыжает его за слабость. - Сколько я был без сознания? – он спешит спросить хоть что-то. - Три дня. Ты потерял очень много крови. Поначалу врачи боялись, что ты не справишься. - Херня. Если бы этот ублюдок откусил от меня половину – вот тогда стоило бы начать беспокоиться. - Значит, ты помнишь. - Ирвин, мне отхавали ногу, а не голову. Я всё помню. - Я рад, что ты не растерял своё своеобразное чувство юмора, но ты должен понимать, насколько шаткое сейчас наше положение. И насколько критична вся ситуация теперь, когда мы потеряли тебя. Леви очень сильно хочется ударить Ирвина за эти слова. Вы потеряли? Может, ему еще извиниться и выразить соболезнования? Эй, Ирвин, а что насчет того, что твой лучший солдат безвозвратно потерял самого себя? Он больше не может делать то, что делал всю жизнь, его цель исчезла вместе со способностью двигаться, он не совершил даже половины того, к чему так отчаянно стремился. Об этом ты не подумал, чёртов сукин сын? - Хватит драматизировать, - цедит Леви сквозь зубы. – Ты в состоянии сам обо всем позаботиться, как и всегда. Аккерман в порядке? – давай поговорим о чём угодно, Ирвин, кроме меня. Кроме нас. - У неё сломаны ребра. - Восстановится. А когда вернется в строй, не потеряй ее. «Как потерял меня» остается невысказанным, но Ирвин хмурится, и Леви успевает уловить в его глазах сожаление и какую-то невыносимую тоску. - Ты думаешь, юная девчонка способна заменить тебя? – слова не вяжутся с тем, что читается по глазам Смита. - Других вариантов нет. Она талантлива, сильна, у неё отличная мотивация. Используй её, это может помочь, - меланхолично говорит Леви. - Леви. Не смей уходить, - вдруг говорит Ирвин. - Уходить? Ты издеваешься? Как я, блять, уйду? – Леви нарочито издевается, хотя прекрасно понимает, о чём говорит Ирвин. Никаких откровений. Признать свои страхи - значит оживить их, дать им кровь и плоть - свою собственную, на безжалостное растерзание. - Я хочу вернуться и увидеть здесь всё того же Леви, - Ирвин не реагирует на издевку. - Не утешай себя. Так, как было, уже никогда не будет, - голос Леви невольно срывается, и к горлу внезапно подступают предательские слезы, а ведь капрал так отменно держался. Чёрт, признавать свой проигрыш больнее всего. Ему всё ещё кажется, что нога на месте, что рана временная, что он восстановится. Он всё ещё верит в это, не может убить в себе эту каплю глупой надежды, тем более сейчас, когда Смит разговаривает с ним как в былые времена, обсуждает планы Разведки и вовсе не выглядит убитым горем. Леви потратил всю прошедшую ночь на попытки принять свою участь, но у него ни черта не получилось. Стоит откинуть одеяло, стоит взглянуть на себя нового, но Леви ещё не решился. Ирвин тянет руку к его лицу, но Леви резко отворачивается. Если Смит его сейчас коснётся, всё накопленное внутри взорвётся к чертям собачьим. Нет более действенного катализатора, чем его прикосновение. Ведь это в нём ворох воспоминаний – о боях бок о бок, о редких, но таких ценных победах, о разделенных тяжестях судьбы и бесконечных потерях, о жадных до боли поцелуях и пошлых, откровенных ночах. Ирвин мельком касается черных волос капрала – скорее случайно, чем намеренно. А потом поднимается и убирает руку в карман штанов. Он уходит из палаты молча, без обещаний и пожеланий. Леви по-прежнему лежит, не шелохнувшись, а в голове неустанно звучит последняя брошенная им самим фраза. Он так и лежит весь день, даже и не подумав прикоснуться к принесенной еде. Он не чувствует голода и жажды, не чувствует боли, не чувствует ничего вообще, и это, наверное, лучше, чем вчерашняя истерика. Он только чувствует слабость – такую, что тяжело повернуть голову или поднять кисть руки. А уже поздней ночью Леви ловит себя на мысли, что хочет в туалет. Стоит позвать дежурную медсестру, но гордость не позволяет. Неужели всё настолько плохо, что капрал Леви не сможет сам добраться до уборной? Леви не задумываясь откидывает одеяло и свешивает здоровую ногу вниз с кровати. И только потом смотрит на то, что осталось от второй. Под одеялом ему казалось, что «кусок» был больше, а по факту – сантиметров двадцать от тазовой кости. Леви с минуту бездумно смотрит на остаток ноги, а потом глубоко вдыхает и шумно выдыхает. Шевелит руками, водит плечами. Судя по всему, других ран у него нет или же они были незначительными и уже зажили. Леви опирается ладонью о прикроватную тумбочку и подтягивается к краю кровати. Самое сложное – встать и сохранить при этом равновесие. Если получится, то полдела позади. Капрал собирается с силами и резко поднимается, перенося вес тела на руку. Его немного шатает, но, благодаря опоре, получается удержаться на месте. Все тело ломит от долгого пребывания в одной позе, поэтому Леви даже немного радуется тому, что двигается. Он осторожно ведет руку по тумбочке, нащупывает стену и опирается уже о нее. Надо двинуться вперед, надо прыгнуть и подтянуть все тело, облокачиваясь о стену для подстраховки. Леви прыгает, и это оказывается тяжелее, чем он думал – тело ведет в сторону, рука беспомощно пытается за что-то ухватиться, и только чудом он сохраняет равновесие. Раза с шестого начинает получаться лучше. Капрал почти добирается до двери уборной, вот только до стены в этом месте не дотянуться из-за какого-то медицинского оборудования, опираться о которое Леви боится – оно выглядит хрупким и наверняка упадет под его весом. «Ну же. Всего пару шагов. Ты сможешь». Леви нервно облизывает губы и убирает руку от стены. Расстояние до ближайшей опоры кажется таким маленьким, таким доступным. Но первое же движение оказывается последним, и Леви падает. От удара поврежденное бедро отзывается новой болью, и капрал невольно стонет. Он с трудом переворачивается на здоровый бок и пытается встать, но тело еще слишком слабое, без опоры встать невозможно, да и силы будто назло окончательно покинули его в этот момент. Боже, как же ему нужна рука, за которую можно будет ухватиться; рука, что вытащит его из этой темноты. Как ему нужно плечо, опираясь о которое он снова сможет стоять. Но больше всего ему нужна чужая сила, за которой можно будет слепо следовать, когда своей уже не осталось. Леви на секунду видит себя со стороны - немощного и абсолютно беспомощного, распластавшегося на полу больничной палаты, и чувствует одновременно жалость и отвращение. - Ирвин... - он стонет в пол. - Ирвин! На звуки в палату прибегает взволнованная медсестра. Она ничего не спрашивает и вообще не говорит ни слова - святая, думает Леви - а просто помогает ему подняться и дойти до уборной. Девушка чем-то похожа на Петру, невольно замечает капрал. Интересно, как она там? Быть может, скоро они увидятся.

***

Леви искренне удивляется, что и сегодняшним утром Ирвин приходит. Он был почти уверен, что Смит предпочтет более важные дела очередному посещению капрала. День сегодня жаркий, в палате душно, и Леви лежит, откинув одеяло в сторону. Ирвин сразу замечает новоиспеченную ссадину на коленке и вопросительно смотрит на Леви. - Откуда это? - Да так, зарубил парочку титанов. - Леви. - Вчера ночью я сделал открытие, что не в состоянии даже добраться до сортира самостоятельно. Что может быть унизительнее, а, Ирвин? - Почему ты не позвал медсестру? Хотя, можешь не отвечать, - Ирвин неодобрительно качает головой. - Я позабочусь, чтобы костыли были готовы как можно скорее. Никто не ожидал, что ты так быстро придёшь в себя и захочешь встать самостоятельно, - Ирвин пожимает плечами. - Костыли... - Леви морщится. - Обойдусь без этих палок. - Что за детский сад? Это невозможно. Если не хочешь сутками лежать, тебе придется пользоваться ими. И да: я не позволю тебе лежать, даже если ты вдруг решил заниматься только этим. - Что это значит, Смит? - мрачно спрашивает капрал, гадая, что Ирвин выкинет на этот раз. - Ты не можешь оставаться в больнице всё время. Поскольку у тебя нет родственников и дома как такового, врачи настаивали на перемещении тебя в пансионат для бывших военных. Но ты всё ещё являешься моим подчиненным, и поэтому я распорядился о возвращении тебя в штаб Легиона. Я хочу, чтобы ты продолжил быть с нами. И Леви хохочет - громко, горько, надрывно - так, что Смит вздрагивает. - Неужели ты и вправду не понимаешь, что это всё бесполезно и нелепо? Всё кончено, Ирвин! Я не смогу вернуться в Разведку, а ты не сможешь вечно делать вид, что всё в порядке! - Леви судорожно вдыхает. - Вчера ты с печальным лицом вещал мне о тяжелом положении Разведки из-за потери меня, а сегодня ведёшь себя так, словно я опять в строю. Хватит этой чёртовой лжи, хватит! Злость и обида никуда не деваются, и от паники Леви начинает задыхаться. Он смахивает с тумбочки тарелку с завтраком, швыряет подушку в сторону Ирвина. Самоконтроль потерян окончательно, внутри все кипит: Леви сейчас ненавидит Ирвина за его неуместные спокойствие и невозмутимость. Леви боится, что, понаблюдав за истерикой своего бывшего бойца, Смит больше не вернется сюда. Он отменит свое решение о возвращении капрала, отправит того в пансионат и забудет, что Леви когда-то был надеждой человечества да и вообще существовал. Там, среди таких же брошенных и одиноких инвалидов, как он, Леви окончательно потеряет себя, растворится в неведении и бездействии. С полувскриком-полухрипом он сползает вниз по спинке кровати и бьет кулаками по матрасу. А потом взгляд натыкается на неприкрытую одеялом ногу. Это все из-за неё, думает Леви. Его охватывает бесконтрольная ненависть и хочется колотить чертово бедро - уродскую, бесполезную часть тела. Леви почти успевает ударить себя, но Ирвин оказывается быстрее - перехватывает его руки, даёт ему несколько секунд на успокоиться, а потом молча обнимает капрала. И Леви затихает, словно Смит задел какой-то невидимый выключатель. Гнев, обида, досада - все это мигом растворяется в знакомом тепле чужого тела. Только вот глаза щиплет от выступивших слёз, но уже плевать. Леви беззвучно рыдает в рубашку Смита, сминая ткань между пальцев. - Я подвел вас всех, - уставшим, обессиленным голосом признается капрал, когда слёз уже не остается. - Я подвел тебя, Ирвин. - А я не уберег тебя. Ты пострадал из-за моей слабости. Леви выпрямляется, вытирает лицо и поднимает взгляд на Ирвина. Пожалуй, впервые за все дни он наконец-то чётко видит в его глазах сожаление. - Дурак. Как бы ты управлял лошадью с травмированной рукой? У нас не было вариантов. Просто практика показала, что из меня дерьмовый командир. Не успел оказаться на посту, как уже оттяпали ногу, - Леви вяло ухмыляется. - Твоя травма - это моя ноша, Леви. Я не должен был перекладывать свои обязанности на тебя. - Блять, Ирвин, в твоём состоянии эта вылазка вообще могла закончиться фатально. Я готов прямо сейчас отдать вторую ногу, только чтобы ты жил, - Леви грубо хватает Смита за воротник рубашки и притягивает его к себе, лицом к лицу, - Потому что только ты один способен вытащить этот ёбнутый мир из хаоса. Не я, не Разведкорпус, не Аккерман, не Йегер! Только у тебя, удачливого сукиного сына, хватит мозгов и сил для такой авантюры. Поэтому не смей, просто не смей винить себя, у тебя нет права на это. Только один из нас может быть рохлей. Надеюсь, ты не станешь возражать, что сейчас это место по праву принадлежит мне? - Ты не слабак, Леви. И это основная причина, почему я решил, что ты должен вернуться в штаб. Не из жалости или солидарности. А потому что, чтобы тебя сломить, требуется гораздо большее, чем отсутствие ноги. - Почему же тогда я чувствую себя так, словно моя жизнь уже закончилась? - Леви кладет ладони на грудь Смита. - Сможешь ли ты или кто-то другой, вообще назвать это жизнью? - Можно попробовать, - говорит командир после небольшой паузы, сам не веря в свои слова. Леви только вздыхает и легонько отталкивает Ирвина от себя, возвращаясь на подушку. - Зря ты так с завтраком, - Ирвин смотрит на осколки тарелки на полу. - Уверен, что ты за все эти дни даже не притронулся к еде. - Я не голоден, - Леви пожимает плечами. Ирвин ничего не говорит, выходя из палаты, но ответу он явно не поверил. Возвращается Смит с тарелкой горячего супа и куском хлеба. Мрачный вид командира говорит о том, что слушать отговорки он не намерен, поэтому Леви решает благоразумно молчать. Смит садится рядом и, зачерпнув суп, протягивает капралу ложку, словно маленькому ребенку. - Открывай рот. - Эй, хорош! - возмущается Леви. - Да поем я, только сам. Вкуса у еды нет - может, это больничная пайка такая, а может, Леви настолько измотал себя, что уже просто не может насытиться едой как раньше. Но он послушно кушает, недобро поглядывая на Ирвина, как будто бы ему не приятна такая забота. - Ты будешь есть, - бескомпромиссно заявляет Смит. - И вернешься в штаб. Это моё окончательное решение. - Когда ждать триумфального возвращения? - Как только тебя выпишут отсюда. На следующей неделе, я полагаю. Отдыхай пока, а я позабочусь о твоем переходе. "О, со временем на отдых теперь проблем нет" - проносится в голове Леви, но в этот раз он оставляет свой сарказм при себе.

***

Ирвин продолжает приходить к нему, как по расписанию - каждое утро, с первыми лучами солнца. А Леви так и живет от встречи до встречи. Слишком тяжело ему пока что оставаться одному, ведь в одиночестве он продолжает раз за разом невольно прокручивать в голове всё случившееся. Он продолжает винить себя, пытается представить, что же делать дальше, как может он помочь Разведке и Ирвину в частности. Когда Смит приносит костыли, Леви равнодушно смотрит на них и просит поставить в тот угол, где он не будет постоянно натыкаться на них взглядом. Вместе с новым средством передвижения Смит приносит и новую одежду. Утром выписки из больницы Леви неуклюже влезает в брюки и еще долго смотрит на пустую брючину. В конце концов, он завязывает висящую ткань узлом, чтобы не волочилась, и остается ждать Смита. Пора "выходить в свет", а капрал ни разу не задумывался о том, каким образом будет добираться до штаба Разведки. В больничной палате можно было свихнуться от одиночества и скуки, но здесь Леви хотя бы был избавлен от сочувствующих взглядов - в лучшем случае - и от брезгливых, жалостливых, презрительных - как само собой разумеющееся. - Ты готов? - Ирвин сегодня выглядит бодро. - Бегу, - хмыкает Леви. Ирвин берет уже успевшие покрыться тонким слоем пыли костыли и протягивает капралу. - Твою мать, - сквозь зубы цедит Леви. - Не могу в это поверить. Смит вздыхает и прислоняет костыли обратно к стене, а потом молча берет Леви на руки. - Эй, ты чего! Смит, отпусти меня! - Не хочешь костыли, значит так. Препираться с тобой я не намерен. - Блять, я ведь даже не знаю, что унизительнее. Ладно, неважно, просто дай я возьму эту тряпку, - Леви тянет руку к одеялу, поднимает его с кровати и накрывается им, пряча покалеченную ногу, точнее, ее отсутствие. - Ты действительно так стыдишься своей травмы? - Ирвин выходит в коридор и спускается по ступенькам. - А что, должен гордиться? Знавал я идиотов, кто считал себя героем войны после такого, - Леви качает головой. - Я не стыжусь травмы, я стыжусь того, что был слишком глуп и слаб, и допустил ее. Они выходят на улицу, и Леви тут же прячет лицо у плеча Ирвина. Он бы с удовольствием укрылся под одеялом целиком. Леви не поднимает головы до тех пор, пока они не оказываются внутри повозки. - Я заберу твои ненавистные палки и вернусь, - говорит Ирвин, захлопывая дверь. В ожидании Леви смотрит в окно, на всё те же знакомые улицы. Удивительно: когда ты меняешься, внутреннее чувство справедливости начинает требовать, чтобы весь мир непременно заметил это. Чтобы улицы поблекли из-за твоей тоски, чтобы потемнело небо из-за твоей злости. Только вот мир безразличен. Угрюмые, сосредоточенные, куда-то спешащие, реже - радостные и спокойные горожане всё так же продолжают жить - существовать - в пределах стен. Едва ли кто-то задумывается о том, что делает для них ежедневно маленькая кучка бесстрашных людей, не желающая мириться с нынешним порядком. Скажут ли они когда-либо "спасибо" павшим героям, будут проклинать их и весь их род или же просто молча забудут? Каков бы ни был ответ на этот вопрос, дороги назад у Леви никогда не было. Ирвин прав: ни отсутствие ноги, ни какая-либо еще травма не смогут повлиять на его душу, на его сердце - а они отданы свободе. Он не сможет просто сидеть и ждать конца своих дней, ждать, когда титаны ворвутся в город и всё-таки уничтожат Человечество, или пока это Человечество не сожрет само себя. Когда Ирвин возвращается, Леви долго смотрит на него, прежде чем решается признаться. - Эй, Ирвин. Я благодарен, что ты не отослал меня к больным старпёрам. Хотя и прибавил себе хлопот, но, думаю, ты знаешь, что делаешь. - Мой солдат не будет доживать отпущенное ему время в пансионате, - строго говорит Смит. - Я вообще так невзначай планировал умереть на поле боя, - капрал отворачивается к окну. - С тобой, сражаясь плечом к плечу. Было бы неплохо. Но жаль, что даже смерть мы себе выбрать не можем. А было бы справедливо уйти с мыслью, что хоть над чем-то в этом огромном мире у тебя есть власть. - Раз так, я постараюсь сделать всё, чтобы исполнить твою мечту. Леви удивленно смотрит на Ирвина, но его лицо совсем ничего не выражает, и капрал решает, что фраза сказана просто так.

***

Штаб Разведки встречает их непривычной опустошенностью. Жизнь никогда особо и не кипела в этих стенах, но встретить разведчиков во дворе или коридорах в любое время суток было обыденностью, а сейчас здесь царит мёртвая тишина. Похоже, она буквально мертва, как и многие из солдат. Леви теперь наглядно видит последствия той фатальной вылазки. - Где все? - Многие всё еще в больницах. Те, кто в порядке, разосланы по моим поручениям, - Ирвин несёт капрала на третий этаж, где находятся комнаты для солдат. - Уверен, что в этих стенах ты будешь чувствовать себя лучше, - Смит осторожно опускает Леви на постель. - Здесь всё напоминает о том, чего я лишился, - Леви пытается сообщить этот факт равнодушно, но горечь в его голосе ощутима физически. - Думай о том, что всё ещё осталось с тобой. - С каких пор ты заделался в оптимисты, Ирвин? – Леви поворачивается на здоровый бок и утыкается лицом в подушку, всем своим видом показывая, что ответ ему не нужен. - Леви, используй, пожалуйста, костыли, когда захочешь куда-то пойти. Или зови солдат, - Ирвин на секунду замолкает. – Все знают, что с тобой случилось, и готовы помочь при первой необходимости. А гордость прибереги для других случаев. - Ладно, командир, по рукам, - беззлобно бурчит Леви в подушку. Теперь он, наверное, дома.