Глава 2. Холод.
8 сентября 2014 г., 22:16
When I thought that I fought this war alone We were one with our destinies entwined When I thought that I fought without a cause You gave me the reason why
Время течёт лениво и размеренно, и если раньше Леви в глубине души радовался каждому новому рассвету, что дарила ему, постоянно рискующему жизнью, судьба, то теперь он просит её покончить с этим скорее – там же, в глубине души, боясь признаться самому себе в тяге к смерти - освобождению. Леви просит Смита рассказывать ему о происходящем, но разве могут слова передать то, что видят глаза или чувствуют пальцы? Леви рад, что командир держит его в курсе дел, но рассказы Ирвина становятся все более блёклыми день ото дня. Он постоянно спрашивает у Смита, может ли помочь хоть чем-то. Тот периодически дает капралу какие-то бумаги, но Леви только злится, копошась в отчетах, и «работа» для него заканчивается. Он не бюрократ, он не политик, он даже не изобретатель, что мог бы трудиться над формулами, будучи и без двух ног. Он обычный солдат, закаленный неисчислимыми боями, и нового, другого места в мире ему не сыскать. Капрал не выходит на улицу - там ему уж точно нечего делать. Он мог бы чистить территорию, но для этого требуются две руки, а Леви проблематично передвигаться, используя только один костыль. Да и появляться лишний раз на глазах солдат, особенно новичков, он не хочет, понимая, насколько их демотивирует нынешний вид бывшего сильнейшего воина. Душное лето сменяется приятной осенней прохладой, и становится чуть лучше – дышать, наблюдать за листопадом, кутаться в одеяло в особо прохладные дни и наслаждаться теплом ладоней Смита, когда Леви позволяет ему касаться себя. Капралу всё ещё больно, да и будет больно всегда, пожалуй, а Ирвин всё так же является катализатором, который способен превратить уже почти идеальное спокойствие Леви в один огромный комок нервов. Леви притаскивает из библиотеки штаба десятки книг. Не то, чтобы он любил читать, но когда ты лишен возможности работать физически, остается только работа мозговая. Он много читает, хотя это даётся ему сложно, даже делает какие-то пометки на полях и удивляется, как многого не знал о мире. Леви всю жизнь провел на улицах, сражаясь за кусок хлеба. Постоянство и размеренность никогда не были его спутниками, а теперь вдруг стали лучшими друзьями. Леви иногда кажется, что он почти привык к такому существованию. Но каждую ночь с наступлением темноты привычная грусть паутиной опутывает комнату, и Леви не может вырваться из её сетей, ему остается только молча тосковать по сражениям – таким опасным, страшным и тяжелым, но таким важным. Тогда в его жизни была хоть какая-то ценность. Иногда Леви открывает окно и забирается на подоконник. Там он может сидеть с утра до вечера, равнодушно наблюдая за чужими жизнями – маленькими и суетливыми с высоты. А эта высота манит его, почти как алкоголь – пьяницу или наркотики - зависимого. Леви хочет сделать шаг туда, в невесомость, и привычно взлететь над городом, сжимая в сильных пальцах ручки клинков. Ему хочется чувствовать свист воздуха в ушах и тяжелые хлопки от развевающейся за спиной накидки, украшенной крыльями свободы. Жаль, свои он потерял. Один раз Леви слишком сильно выглядывает из окна и чуть не падает вниз. Он вовремя хватается рукой за оконный косяк и с трудом возвращается на безопасное место. В этот момент он понимает, сколько силы потерял – раньше капралу труда не составляло подтянуться на одной руке. Он ещё долго думает об этом случае, представляя, что было бы, если бы он не удержался. Пожалуй, его смерть не изменила бы ничего в нынешней обстановке. Только комната бы освободилась, а Ирвину Смиту не пришлось бы тратить лишние пару часов на своего бывшего солдата.***
Когда очередным утром Леви видит за окном первый снег, он вдруг понимает, что за прошедшие полгода ничего не изменилось в его сознании. Выработались привычки, но нет смирения, и память о прошлом, которое он не может отпустить, по кусочкам разрушает Леви нынешнего. Да, он привык сутками бездействовать, но не потому, что с этим смирилось сердце, а потому что он не может иначе. Да, он больше не способен помогать товарищам, но чувство вины всё так же гложет его каждую секунду. Да, он сам себя запер в четырех стенах, боясь обнародовать беспомощность, но душа по-прежнему тянется к свободе. День ото дня капрал смакует свою боль и бережно хранит её внутри. Боль его живая: недовольная, злая, жестокая. Она начинает пожирать хозяина изнутри, как черви-паразиты. Леви почти физически чувствует, что разрушается. Он пытается сказать об этом Ирвину – единственному, рядом с кем всё ещё чувствует себя хотя бы немного живым – но не может. Ирвину и без того тяжело, Ирвин не спит сутками, Ирвин тянет на себе всех и вся, и у него уже не получается выглядеть безупречным командиром – что-то невидимое ломает его тоже. Он приходит к Леви неизменно, как часовой. Но былое спокойствие и уверенность постепенно исчезают с его лица, оставляя взамен новые морщины и тёмные круги под глазами – и никаких эмоций - чистый безупречный холст. Пару раз Леви невзначай спрашивает, что случилось, но Ирвин отвечает одинаково: «много дел». В один из таких дней капрал не выдерживает. Ирвин выглядит хуже прежнего, и больше всего Леви хочет погладить его по щеке и уничтожить этим прикосновением всю усталость и обреченность в его глазах. Но разве может один больной излечить другого? Только раннее утро, а Ирвин, похоже, опять не спал всю ночь – он обессилено садится на край постели и утыкается взглядом куда-то в угол. Леви же стоит у окна, отставив костыли к стене и опираясь бёдрами о подоконник. Молчание в комнате сегодня особенно тяжелое, угнетённое, будто бы должно произойти что-то плохое. - Ирвин, я тебе не советчик, но, может, ты возьмешь выходной на пару дней? Поставь Ханджи у командования, а сам выспись хотя бы, - Леви давно не говорил таких длинных фраз, и голос его звучит незнакомым для него самого. - Один раз я уже оставил на своём посту другого человека, и теперь он не может даже стоять без опоры. Леви хмурится. До этого момента Ирвин никогда не произносил вслух чего-то подобного и вообще старался не упоминать о травме Леви. - Ты что-то тоже не особо хорошо на ногах держишься. Командир, у которого нет сил – все равно, что отсутствие командира. Разве ты в таком состоянии можешь принимать важные решения или руководить сотней солдат? – Леви разводит руками. – Твое геройство глупо. - Я сам решу, что делать, - Ирвин заметно повышает голос. - Если ты еще не заметил, я вроде бы пытаюсь помочь. Взгляни на себя в зеркало, и все вопросы отпадут, - хмыкает капрал. - И это говорит мне человек, который сам похож на ожившего мертвеца. - Тебе не кажется, что у меня есть причины быть похожим на мертвеца?! – Леви мигом вспыхивает, подобно искре. - Значит, и у меня они есть! - Чёрт, Ирвин, просто поделись со мной. Что там происходит? Кто-то еще погиб? – Леви отталкивается от подоконника и, прихватив костыль, доходит до постели, садясь рядом со Смитом. Ирвин даже и не смотрит на него и вообще выглядит так, будто хочет отодвинуться. - Я что, стал тебе противен? – от одной мысли об этом Леви холодеет. – Смит, посмотри на меня. Посмотри, мать твою! Ирвин нехотя поворачивает голову, и у Леви появляется желание прикончить себя прямо сейчас, ведь в глубине души он винит себя одного за пустой, стеклянный взгляд Ирвина и его обреченную усталость. Тем не менее, капрал продолжает говорить. Он давно обдумывал эту речь - еще с тех пор, как заметил, что привязанность Ирвина к нему начала выцветать. А кто захочет быть привязанным к уставшему от собственного существования инвалиду? Кто будет рад начинать каждое утро с прихода к беспомощному калеке, в которого превратился блистательный некогда воин? Ирвин ничего ему не должен - наоборот, это Леви обязан ему за свое спасение в прошлом: за то, что привел бездомного вора в Разведку и позволил ему остаться, за всю ту помощь и время, что Смит тратил на раненого капрала. Ирвин не отец ему, не брат, их не связывают кровные узы или подписанные кровью договоры. Да, любовник, но в прошлом - сейчас Леви и тело своё не может ему предложить. Только вот сердце, отданное Смиту и обещанной им свободе, в которую Леви, быть может, верит до сих пор, вернуть уже не получится – что же, придется жить не только без ноги, но и с дырой в груди. - Ирвин… Послушай, если проблема во мне, то это легко решить. Ты не обязан со мной нянчиться. Я всё понимаю, не идиот. Пока я был…цел, я был полезен тебе, а сейчас только мешаю. Да, всё перевернулось с ног на голову: я был твоим лучшим солдатом, а сейчас стал обузой. Но у тебя свой путь, следуй по нему, как и раньше. А мой закончился. Из нас обоих ты единственный, кто до сих пор не может принять этот факт. Ты продолжаешь приходить ко мне, измотанный и уставший, хотя в этом давно нет необходимости. Сейчас Ирвин спросит что-то вроде «правда?», а Леви усмехнется и скажет, что, конечно же, нет. А потом попросит Ирвина никогда не оставлять его. - На улице очень холодно, - вдруг говорит Смит, и Леви непонимающе смотрит на него. – Если пойдешь во двор, оденься тепло. - Ответь мне, хоть что-нибудь. Ответь, - Леви грубо хватает Смита за предплечье и заставляет его повернуться к себе. – Неужели тебе нечего сказать? Больно, горько, обидно и страшно. Страшно, что Ирвин так и бросит его в молчании и неведении. Обидно, что откровения, что дались с таким трудом, не найдут отклика. Горько, что их некогда крепкая связь и близость канули в пучину непонимания. Больно, что Ирвин действительно может…больше не прийти? Нет, Леви не врал и не лукавил, не ждал оговорок – он готов попрощаться с командиром, если так будет лучше. Если это поможет всем. Леви знает одно: он долго не протянет, если Ирвин уйдет. Впрочем, смерть уже давно перестала казаться чем-то далеким и неожиданным. Она – закономерное и быстрое окончание его маленького персонального ада. А Смит не обязан гореть вместе с ним. Леви со всей силы сжимает плечо Ирвина, так, что останется синяк, но Смит будто и не чувствует. Он глядит на капрала сверху вниз и явно что-то обдумывает. Спустя пару минут он берет Леви за запястье и подносит его руку к своим губам, невесомо касается кожи. Неожиданный жест – Леви сразу теряет весь свой набор из раздраженности, нервозности и почти слетевших с языка претензий. - Ты сильно заблуждаешься, - говорит Смит, обжигая запястье Леви теплом своего дыхания. - А сказать прямо, что не так, тебе религия не позволяет? – хмыкает Леви, пытаясь вырвать руку. Его даже злят не слова, а это касание, почти-что-поцелуй. Он такой неуместный в этой серой комнате, в этом черно-белом мире, пульсирует яркой красной точкой, и капрал не может отвести взгляд от губ Смита. Ему хочется целовать их как раньше. Чтобы Ирвин целовал его как раньше. - Я всё ещё твой командир, капрал Леви, следи за языком, - Ирвин усиливает хватку, да так, что капралу кажется, что у него сейчас кость треснет. - Да пошел ты на хрен, Смит! – Леви снова срывается, и на этот раз его несет. – Я не твой солдат больше, ничей, я сам по себе, поэтому просто отъебись со своими требованиями! И заботу свою прихвати, она мне как мёртвому припарка! Если тебя заебало со мной возиться, так и скажи, или духу не хватает? И тогда Ирвин бьет его – несильно, иначе бы капрал как миленький распластался по постели, но ощутимо. Щека теперь горит от боли, ущемленная самооценка вопит благим матом, но за собственный всплеск эмоций становится стыдно. Последний раз Ирвин применял силу в первый год их знакомства, чтобы утихомирить юного капрала - мальчишку, что пришел с улицы и понятия не имел, что такое воспитание. Целая вечность минула с тех пор. Смешно - Леви уже за тридцать, а Ирвину всё так же требуется применить силу, чтобы капрал что-то понял? Леви машинально трет щёку, на которой теперь наверняка будет красоваться здоровенный синяк. Ирвин же поспешно поднимается с постели и размашистыми шагами идет к двери. - Ирвин… Ирвин! – Леви машинально тянет к нему руку, пытаясь второй нащупать костыль, хотя ему ни за что не догнать командира. Но Смит и не думает остановиться и всё, что Леви остается – провожать его взглядом и запоминать эти секунды с ним, как последние.***
На следующее утро Ирвин не приходит. И после. И потом. От злости на самого себя Леви разбивает зеркало в ванной, а потом долго вытаскивает из руки мелкие осколки. Поврежденную кисть приходится перебинтовать и временно обходиться только левой рукой. Это неудобно и непривычно, но легче, чем возня с костылями, к которым Леви так и не смог приспособиться. На Ирвина он злится не меньше. Что за детский сад тот устроил? Это многозначительное молчание, эти обиды с прикладыванием рук. Ему что, действительно не хватает духа сказать, что капрал больше не нужен? Не хватает мужества забыть о поломанной игрушке? Неужели он не понимает, что легче отпустить и бросить, чем ходить вокруг да около, лелея нелепую надежду. Впрочем, им обоим легче нашинковать десяток титанов, чем признаться в своих чувствах. В конце недели, лежа на постели с книгой, Леви слышит шаги на пороге и тут же поднимается, взволнованно глядя на дверь. Но на пороге оказывается вовсе не раскаявшийся Смит, а Ханджи. Она и раньше навещала Леви, принося с собой ей одной свойственный позитив и капельку безумия, но сегодня Зоэ выглядит уставшей и разбитой. - А, это ты, - вместо приветствия говорит Леви, поднимая отложенную книгу и поудобнее устраиваясь на подушке. - Привет, Леви! Прости, я помешала? – Ханджи замирает на пороге. - Я похож на занятого человека? – Леви грустно усмехается. – Валяй. Зоэ заходит в комнату, захлопывает дверь и прислоняется к ней спиной. - Я хотела с тобой поговорить, если ты не против. О командире Смите. - Командир Смит проглотил язык и не в состоянии узнать интересующее его самостоятельно? Или титан и его ногой полакомился, и он теперь пользуется услугами посыльных? – упоминание об Ирвине вызывает одновременно иррациональную злость и трепетное благоговение. - Да ты что! Я сама пришла, по собственной инициативе. Командир даже и не знает. И не узнает, я надеюсь. Вряд ли он одобрил бы мою идею вмешаться в ваши...ээ…отношения. Ой, а что у тебя с рукой? - Ударился, - Леви прячет забинтованную руку под одеяло, чтобы избежать лишних расспросов. - Ближе к делу, Ханджи. - Да-да. В общем, всё совсем плохо. С Ирвином, - Зоэ разводит руками и тяжело вздыхает. – Он сам не свой последние месяцы. - Тоже мне новость. Этого не заметил бы разве что слепой. Хотя, признаться, я поначалу думал, что это он только ко мне так «дружелюбен». - Неделю назад мы были на вылазке, и вот тогда все и удивились изменениям, которые случились с командиром. Леви, я в жизни не видела его таким жестоким и безрассудным! – Ханджи барабанит пальцами по двери, и этот звук мог бы раздражать Леви, если бы он не был сейчас так шокирован ее словами. - Он орал на всех, отправлял солдат прямо на смерть, никого не щадил. Он хочет выиграть эту войну, мы всё понимаем. Времени мало, нас со всех стороны прижимают – там титаны, тут – Правительство. Но на вылазке совершенно напрасно погибли те ребята из кадетов. - Какие? - Из 104-го, трое. Он разве не говорил тебе? - Вот как. Жаль их. Ирвин ничего не говорил, - Леви качает головой. – В понедельник он пришел совсем убитым… Я спрашивал, но он не рассказывает ничего. - Конечно, неудивительно. - Что значит неудивительно? Дела Разведки меня больше не касаются? Ты тоже так считаешь, Зоэ? - Тшш, Леви, успокойся, - Ханджи поднимает руки ладонями вперед в примирительном жесте. – Разведка тут не причем. Командир не хотел тебя лишний раз расстраивать, поэтому и не сказал. - Ханджи, посмотри на меня и подумай, могу ли я быть расстроен ещё больше? - недоумевает Леви. - Ты же винишь себя, что…ну…не можешь помогать нам. А командир винит себя в том, что с тобой случилось. Понимаешь, да? Это замкнутый круг. Он просто хочет уберечь тебя от лишней боли. Ты только не ругайся, но он видит, и я вижу тоже, что тебе в таком состоянии тяжелее переживать нехорошее. А после твоего ухода у нас всё совсем не радужно. - Винит? Он упоминал один раз о своей вине, но я полагаю, что это было сказано постольку поскольку. - Леви, дорогой, ты серьезно не понимаешь, что всё происходящее с командиром – из-за тебя? Я ведь к тебе пришла из-за этого. - Чего? Зоэ, ты как вообще? Может, температуришь? Сходи, проверься. - Зря шутишь. После твоей отставки командир как с катушек слетел. Ты оказываешь на него очень сильное влияние, хотя и не видишь этого, конечно. Просто представь, как много сил ему требуется, чтобы принимать решения, когда на кону сотни жизней. Или же жизни всего Человечества. А он один несет на себе эту ношу. Мы просто умираем, исполняя его приказы – а он их отдает. Мы умираем, Леви, и всё заканчивается, а он живет дальше, и наша кровь пачкает его руки. И смерти наши на его совести. Когда ты был с ним рядом, всё было по-другому. Я не знаю как, но рядом с тобой он был…человеком. А сейчас он как зверь, агрессивный и безрассудный. Мы боимся его и его решений, Леви, мы не уверены, что он сохраняет трезвый рассудок, - Ханджи говорит быстро и сбивчиво, то и дело поправляя очки, а Леви слушает её так внимательно, что даже затаил дыхание. – Я уверена, что командир хочет нам всем лучшей судьбы и лучшего мира. Мы верим в него, но ему нужен ты и твоя вера. Может, ты больше и не можешь стоять без костылей, но и Ирвин тоже не может…в метафорическом плане. Без твоей поддержки всё тщетно. Леви полагал, что масштаб катастрофы гораздо меньше, и сейчас он в шоке от слов Ханджи. - Я хочу с ним поговорить. - Прямо сейчас? – Ханджи отрицательно мотает головой. – Он уже уехал. - Куда? - Он не говорил тебе и об этом? Мы уезжаем в столицу, а потом за стены. Должны вернуться через неделю. - Нет, он не сказал. Он и про прошлый раз не обмолвился. - Ну, в прошлый раз мы покидали стены буквально на полдня, и это было спонтанно. А сейчас путь долгий. Дозорные заметили какое-то движение на юго-востоке, мы должны проверить. - Ясно, - Леви обессилено роняет голову на подушку. – Проверяйте. - Леви, если я тебя чем-то обидела, ты прости. - Всё нормально, Ханджи. - Я и не хотела так много говорить, в общем-то, - Зоэ пожимает плечами и открывает дверь. Уже за порогом она на миг останавливается и поворачивается к Леви. – Ты просто будь с ним, ладно? Леви не успевает спросить, что именно она имеет в виду, но у него теперь предостаточно времени, чтобы понять.***
Одна чёртова неделя тянется длиннее, чем прошедшие полгода. Мысль о том, что Ирвин может не вернуться, а Леви так и не успел сказать ему правды, не успел извиниться за свое невежество, гложет его каждую секунду. Они расстались как конченые идиоты – один наорал, другой применил рукоприкладство. Что может быть хуже такого прощания? Но Ирвин возвращается одной поздней ночью, весь в крови и грязи, и взгляд его безумен и опасен. Леви быстро приходит в себя после сна и с немым ужасом смотрит на командира. А тот так и замирает на пороге, прислоняясь к дверному косяку. - Ты ранен? – Леви уже готов вскочить и тащить Смита на себе, плевать, что это невозможно, плевать на всё. Ирвин отрицательно мотает головой и вопросительно смотрит на постель Леви – всегда чистую и опрятную – привычка убирать каждую крошку так и осталась с капралом. Леви кивает. Смит садится на изножье кровати спиной к Леви, а спустя минуту обессилено падает назад, закрывая глаза. Простынка под ним тут же окрашивается в цвет крови. Леви какое-то время сидит молча, а потом осторожно подвигается к Ирвину, кладет его голову на свои бёдра и начинает убирать с лица взмокшие от пота и крови прядки волос. Смит не противится: лицо его понемногу расслабляется, дыхание успокаивается. Леви то и дело хочет что-то сказать, но любые фразы сейчас лишние. Пусть прикосновения станут заменой слов. Капрал долго гладит скулы Ирвина, его губы, подбородок, а после опускает руки на ключицы. Рубашка Смита тоже мокрая, сквозь нее видно кожу – кое-где появились новые ушибы. Леви на секунду охватывает паническое чувство беспомощности, и он на порыве сжимает ткань рубашки. Ирвин открывает глаза, и какое-то время разглядывает потолок. - Ты, конечно, не расскажешь, что произошло, - тихо говорит Леви, решив, что уже пора. – Но я сам знаю. Вы проделали долгий изматывающий путь до столицы, в которой всё ненавистно, потому что живут там тупые богатеи, которые от капли крови грохаются в обморок. Сталкиваться с этими заносчивыми выпендрежниками - тот еще геморрой. Возможно, вы повздорили с полицией – эти идиоты никогда нам не рады и всегда спешат поделиться этим фактом. Когда вы вернулись к внешним стенам, половина отряда уже была уставшей и мечтала только о тёплой постели. Природа не была к вам милостива. Все эти дни снег валил как проклятый, и порывы ветра были такие сильные, что мешали двигаться. Из-за этого снегопада лошади шли медленно, обзор был настолько хреновый, что любое дерево можно было принять за титана. И паника нарастала, даже у тебя порой ёкало сердце. Вы ехали долго, успели замерзнуть, но не продвинулись ближе к цели. В какой-то момент вы могли просто сбиться с пути. А потом они появились, на сей раз уже настоящие, во плоти. Многие просто не смогли маневрировать в такую погоду и оказывались прямо в лапах титанов. Ты, как и всегда, оставался хладнокровным, но про себя считал каждую смерть, каждого убитого солдата. Ты убил пятерых титанов, возможно, больше. И вынужден был приказать отступить, понимая, что наши товарищи и на сей раз погибли зря, - Леви облизывает губы и качает головой. – Много я болтаю, - он ложится на бок, подпирая лицо рукой, и смотрит на профиль Ирвина. Они ещё долго лежат так, в тишине и темноте. Леви перебирает светлые волосы Ирвина, пропускает прядки сквозь пальцы, очерчивает кончиками пальцев четкий силуэт лица. - Спасибо, - вдруг говорит Смит. Леви не спрашивает, за что. Леви знает: за всё. Ирвин запрокидывает голову назад и долго, внимательно, изучающе смотрит на капрала, который сейчас наклоняется над ним. Он словно вспоминает Леви после годовой разлуки - как тот выглядит, как дышит – чуть сбивчиво сейчас. А потом Ирвин берёт его лицо руками – грязными, в засохшей крови – и притягивает к себе. Леви наклоняется ещё чуть ближе – невозможно противостоять этой силе, этой власти – и Смит целует его. Горько, слишком горько, одна только кровь на языке. Их поцелуй – поцелуй двух уставших, измотанных, подкошенных жизнью людей. Они целуются неторопливо, долго, компенсируя взаимную тоску друг о друге. Парадоксально: они были вместе все эти полгода, но в то же время по одиночке. Недостаточно присутствия – нужно что-то незримое, что связывает души, а уже после – тела. Ирвин первый прерывает поцелуй, но только чтобы подняться и легонько толкнуть капрала на постель. Леви безвольно падает, позволяет Смиту стащить с себя рубашку и брюки с привычной командиру грубостью. Она не намеренная, просто Ирвин закоренелый солдат - его движения всегда сильные и немного жестокие. Отсутствие ноги смущает Леви всего пару секунд, пока Ирвин не начинает целовать его тело. У капрала от природы очень светлая кожа, на которой хорошо видны любые следы, и сейчас Ирвин целует его до синяков – красно-синих, немного болезненных. Шея, плечи, бедра – Леви и не двигается, позволяя Смиту возвращать своеобразную власть над ним этими «метками», что будут еще долго цвести на коже. Ирвин не обделяет вниманием и поврежденное бедро, нарочито аккуратно касаясь заживших тканей кончиками пальцев и целуя внутреннюю поверхность. Леви искренне считал покалеченную ногу уродством и был уверен, что Смит его – калеку – не хочет больше. Вот он идиот. Засохшая кровь и ошмётки грязи осыпаются с рук и одежды Ирвина, пачкают постель и тело капрала. Но Леви плевать. Боги, кто бы знал, как ему сейчас наплевать на весь этот долбанный мир. Леви хватает Ирвина за веревку его командирского амулета и тянется к лицу Смита. Быстрый поцелуй, и капрал шустро расстегивает чужую рубашку – ее и куртку Ирвин сам снимает, швыряя куда-то в угол. Спустя несколько секунд туда же летят брюки и сапоги. Леви чуть ли не рычит, касаясь желанного тела. Ирвин немного похудел, но капрал всё равно отчетливо чувствует самые малейшие движения мускулов, и ему так нравятся эти напряженные мышцы. Леви помнит все старые шрамы Ирвина, и сейчас целует выборочно только новые, словно говоря командиру «я ничего не забыл». Вдруг Смит подхватывает его и поднимается с кровати. Капрал не успевает ничего сказать, как упирается затылком в стенку, а спустя миг чувствует в себе влажные пальцы Ирвина. Тот без проблем удерживает Леви одной рукой, растягивая его второй – поспешно, торопливо, неаккуратно. У них никогда не было много времени на прелюдии и всякие ненужные нежности – быстрый, грубый, жесткий секс устраивал обоих. Командир и сейчас не нянчится с капралом, за что тот благодарен. Леви почти что вскрикивает, когда Смит входит в него – не от ощущений, но от эмоций. Ощущения прикладываются мигом позже, когда Леви чувствует, что Смит уже готов кончить в любую минуту, и от того его член просто огромный - настолько, что первые же движения причиняют сильную боль. Но ещё Леви знает: Ирвин прекрасно умеет терпеть и может трахать его так очень долго. Капрал шипит от этой сладкой боли, в отместку цепляется за плечо Ирвина и скребет кожу ногтями. Ирвин крепко держит любовника за бедра и насаживает на себя, не давая тому и шанса двинуться самому. Кто мог бы представить, что гордый капрал Леви может быть настолько предан и верен кому-то, что позволит творить с собой такое? А Леви нравится эта вопиющая откровенность их с Ирвином отношений. Нравится знать, что только один человек во всём мире может видеть его таким. Первое время ему упорно казалось, что секс это просто физическое удовольствие, которым глупо пренебрегать, раз уж рядом с тобой есть человек, который привлекает тебя и чьи вкусы в постели совпадают с твоими. Но со временем Леви…полюбил Смита? Да, пожалуй. Как великолепного командира, как отличного любовника, как надежного друга и честного человека. Простое физическое удовольствие переросло в тяжелую, словно смертельная болезнь, зависимость моральную. Она пугала Леви и пугает до сих пор, как и пугает его сам Ирвин в такие моменты – своим безумным взглядом, своими движениями голодного зверя, своей инородной жестокостью и жадностью, с которой он держит Леви, с которой смотрит на него. Иногда Леви хочется думать, что это такая сильная любовь – ответная. К нему, капралу Леви - блистательному солдату, чуткому любовнику, преданному другу и простому человеку. Человеку, которого видел в нём один лишь Ирвин. Человеку, которому свойственно было ошибаться, в то время как солдату – нельзя. Человеку, которому свойственно было волноваться о своём партнере, а любовнику - нельзя. Человеку, которому свойственно было отправлять своих товарищей на смерть ради всеобщего блага, а другу – нельзя. Ирвин знал его душу, и это было наибольшим откровением, что вообще возможно в пределах целой вселенной. Леви выгибается назад, упираясь ладонями в стену, в то время как Ирвин, тяжело дыша, ускоряет движения. Капрал задыхается от такого темпа, от позабытых ощущений; в глазах рябит, внутренний жар разрывает его на части, с губ слетают хриплые низкие стоны. Боль всегда была неизменной частью его жизни. С самого детства, когда он оказался на улице совсем один и вынужден был учиться выживать. Всё, абсолютно всё доставалось через боль – Леви поначалу возненавидел этот мир за такой уклад, но после вынужден был смириться и даже полюбил агонию, как верного спутника. Вступление в Разведку не стало панацеей. Леви был отличным воином, но боевые травмы не обходили его стороной. Кто бы мог подумать, что капралу так будет не хватать этих ярких, острых вспышек рези, пронизывающих тело. Мертвый не чувствует ничего. Лишь живой - страдает. Леви по праву может назвать себя мёртвым, который сейчас воскресает в чужих объятьях. Он уже готов кончить, но Ирвин, как и всегда, чувствует это, и останавливается. Капрал недовольно цыкает, но Смит бережно опускает его на кровать и теперь двигается медленно, входя в него только наполовину. Он знает, что Леви не кончит, если движения будут такими аккуратными, даже нежными – и дразнящими. Неудобно лежать прямо, и поэтому Леви лежит боком, закинув ногу на плечо Смита. В какой-то момент Ирвин входит в него глубже, и Леви вскрикивает, дугой выгибаясь на кровати. Если Ирвин и делал так раньше, то не под таким углом. Капрал хватает Смита за плечо и что есть силы тянет на себя, прося именно таких движений. Ирвин делает еще несколько таких глубоких толчков, и капрал кончает с уже тихим, слабым стоном, и безвольно роняет руки на матрас. Леви чувствует себя пустым – и физически и морально – словно вымылся в какой-то шипящей кислоте, что уничтожила вообще всё. Сил не осталось; он просто лежит на кровати и позволяет Смиту трахать себя, пока тот не кончает в него, а затем поспешно прижимает к себе – крепко, властно – Леви утыкается носом в плечо своего любовника и закрывает глаза. С ним Леви чувствует себя в абсолютной безопасности. Смит всегда был его светом на этом пути из беспробудной мглы. Да, для сотен или даже тысяч Ирвин Смит был почти святым – верой и надеждой на свободную жизнь. В будущем он мог спасти их всех, но только Леви был уже спасен, только Леви взял однажды протянутую ему руку и выбрался из бездны. Именно ему – глупому, погрязшему в грязи и воровстве мальчишке Ирвин протянул свою руку. Смит отпускает его и устраивается на спине, подложив руки под голову. Леви какое-то время разглядывает его профиль, а потом закрывает глаза. Они оба грязные, как чёрт знает кто, но Леви всё так же плевать на этот факт, который раньше раздражал похлеще всего прочего. - Я готов ссориться с тобой ещё сотни раз, если потом будет такое примирение, - говорит Леви спустя минут двадцать. Смит поворачивается на бок, чтобы видеть капрала, и хитро усмехается. - Я с тобой пока не помирился. - Нужно что-то ещё? – Леви спрашивает с придыханием и облизывает губы. - Минет? - Ты поганый извращенец, - вяло сообщает Леви, а уже через пару секунд обхватывает губами член Ирвина. Он медленно посасывает головку, периодически поднимая взгляд на Смита. - Продолжишь в том же духе, я трахну тебя снова. - Это угроза? – Леви посмеивается. – Ты отлично трахаешь, командир, лови комплимент, - Леви высовывает кончик языка и демонстративно облизывает член Ирвина по всей длине. – Но жаль, что я больше не могу руководить процессом сверху. - Я готов держать тебя, - говорит Ирвин с какой-то неуместной серьезностью, и Леви тут же грустнеет. - Ты и так держишь, - он садится на постели, упираясь ладонями в бедро Смита. - Я ещё в строю, потому что есть ты. Знаешь…как корабль с пробоиной, который тонет, но капитан отказывается покидать своё судно. Рано или поздно оно всё равно уйдет ко дну, это неизбежно, а вот капитану стоит успеть сойти на землю до того, как будет слишком поздно. - А что, если капитан не собирается на землю? Что, если он может жить только в море? - Он может построить другой корабль. - Ему не нужен другой. - Ну и дурак он! Зачем идти на дно вместе, если можно избежать такой невеселой участи? - А ты не такой? – Смит кладет руку на шею Леви, поглаживает кончиками пальцев бритый затылок. – Ты бы не пошел за мной? - Я уже пошел за тобой, шесть лет назад. И иду до сих пор, пусть не физически. На смерть бы пошел за тобой, но это херовое сравнение, Ирвин. У меня есть долг перед моим командиром, и еще кое-что личное…я тебе обязан жизнью и крышей над головой. - А мой долг защищать своих солдат. Всех, кто доверился мне. - Ирвин, сотни уже погибли. Чем я лучше? Я один из них. - Ты прав, я уже потерял тебя, как солдата, как одного из сотен. Я был далеко и не мог спасти тебя – таково мое проклятие. Но знаешь что? – Ирвин тоже садится и сейчас их лица друг напротив друга, в нескольких сантиметрах. - Сейчас я теряю тебя, Леви. Не солдата, не капрала, а тебя, человека. Я теперь не далеко, а прямо рядом с тобой, но я всё так же не могу спасти тебя, не могу остановить твое разрушение. Всё, что я вижу в твоих глазах – неистовое желание смерти. Можешь ли ты представить что-то страшнее этого? Я могу уберечь тебя от титанов или Правительства, но как, скажи мне, как я спасу тебя от тебя самого? Ты ведь сам просишь меня уйти и оставить тебя. - Кажется, я чувствую твою боль, а ведь всё это время я был зациклен только на своей, - Леви горько вздыхает. - Я идиот, Ирвин, я не мог представить, что и ты переживаешь. Я был уверен, что ты меня оставишь, как отслужившего своё. Я одновременно боялся и желал твоего ухода. Наверное, это было бы правильное решение командира Разведки. - Я не только твой командир. Мои решения зависят от многих факторов. - Я не хотел бы, чтобы тебя держало рядом чувство вины. Это неправильно. - Меня держишь ты, - Ирвин поднимается с кровати и идет к окну, опирается о подоконник. За окном уже светлеет, Леви щурится и рассматривает своего любовника при контровом свете. Ирвину тяжело даются эти откровения, он чуть хмурится и поджимает губы. – Я сам выбрал себе судьбу и никогда не жаловался, да и не на что было – я не жалел о выборе. Я жил от сражения к сражению и не искал другого мира для себя. Я никого не искал, а потом появился ты, свалился как снег на голову. Я уже состоялся как солдат, я стал главнокомандующим, но как человек я был пуст. Сам не знаю почему, но мне захотелось вернуть тебя к нормальной жизни, воспитать тебя. Я и не ожидал получить что-то в ответ, но ты так и остался рядом со мной. Я всегда видел твою заботу и беспокойство, да-да, за твоими шутками и сарказмом я всегда видел тебя настоящего, или же ты не особо и прятался. Я стал жить не только битвами с титанами, но и временем, проведенным с тобой. Гораздо легче идти по своей дороге, зная, что есть к кому возвращаться, что тебя кто-то ждет, что этот кто-то может поддержать тебя или просто помолчать с тобой. Так почему ты решил, что только ты можешь быть обязан? Леви с каким-то немым восхищением смотрит на командира. Может, кто-то назовет его откровения слабостью. Но гораздо больше мужества требуется для признания, нежели для молчания. - Ты твердо решил, что являешься для меня подчиненным днём и любовником ночью, ты отмёл всё прочее. Почему? Думал, что твоё непринятие правды изменит реальное положение вещей? Мы не машины, мы люди, мы смертны, мы подвержены чувствам – даже на войне, даже когда каждый день отправляем на костер своих товарищей, даже когда сами оказываемся на волосок от гибели, - Ирвин сжимает руку в кулак. - Мы оба знаем, что было бы легче и проще без привязанностей, но уже поздно. Легче не будет. Нам придется терять, скрепя сердца и сдерживая слезы. Нам придется бояться, ошибаться, падать и снова подниматься, чтобы продолжать путь. Нам придется чувствовать, Леви, даже в такие минуты. Даже после смерти. Ирвин озвучивает те мысли, что каждую ночь не давали капралу спать. Та горькая правда, тот первобытный страх – страх потери – которые всегда существовали в их сердцах, но были спрятаны под тысячами замков. Ложное чувство спокойствия, будто бы то, что не произнесено вслух, никогда не случится. Стоит лишь заикнуться - и страх тут как тут постучится в дверь. Не говори о смерти - и она не придет. Леви всегда был уверен, что чувства станут фатальной ошибкой в судьбе воина. - Помнишь, кем ты был до меня? Вором, убийцей, отбросом общества. Ты гнил внутри, и в какой-то момент ни одна сила не смогла бы спасти тебя. Но ты изменился. Теперь ты спасаешь людей, ты жертвуешь собой ради друзей, ты делаешь благое дело. Я смотрю на тебя и понимаю, что и у этого гнилого мира есть шанс, что где-то есть выход из кольца этих стен. Ты смог похоронить своё прошлое и начал жить заново, и этот мир тоже может возродиться из пепла. И я верю в это, когда смотрю на тебя – живой пример, подтверждающий то, что я могу спасти кого-то. - Даже так? Но ты выбрал этот путь задолго до нашего знакомства. - Но я не верил в свои силы, - Ирвин мотает головой и тяжело вздыхает. – Вступив в Разведку, я увидел совсем не то, что ожидал. У нас ничего не получалось, только солдаты гибли и гибли, а местные жители встречали нас с недовольством. У них не было надежды, они не просили о помощи, и я почти перестал понимать, кого мне надо спасать и от чего. А потом появился ты, и ты молил о спасении. Ты ненавидел эти клетки так же, как и я. Ты был готов противостоять целому миру, как и я. Каждый раз, глядя на тебя на поле боя, я вспоминал причину, по которой сражаюсь. К тому времени она уже давно не заключалась в чём-то глобальном. Спроси меня, зачем всё это, и в ответ я назову твоё имя. - Ты преувеличиваешь мою значимость, - Леви никак не может поверить в такое положение вещей. - Я бы хотел преувеличивать. Потерять целый мир гораздо сложнее, чем одного-единственного человека. Да, Ирвин, как же ты прав. Как же жаль, что ты прав, ведь и Леви сражается не за этот мир, который сам по себе не имеет никакого значения, но за мир, в который верит его командир. И если Ирвин больше ни во что не верит, если Ирвин вдруг скажет, что они проиграли… - Ты веришь, что у нас есть шанс? – Леви не ожидает получить ответ. - Даже ты в это веришь. Всё ещё. - Ты раскусил меня, Ирвин. Куда теперь бежать, - улыбнувшись, Леви подползает к краю кровати, переворачивается на спину и свешивает голову вниз, глядя на Ирвина вверх тормашками. - Я боялся, что ты не вернешься, - тихо говорит он. – Мы расстались, как идиоты. - Даже если бы я не вернулся, надеюсь, ты бы не поминал меня только как идиота. - Иррррвин, - Леви тянет, почти что рычит. – Ты лучший из всех людей в этом грёбаном мире, знаешь? - Леви, - Ирвин присаживается перед ним на корточки и мягко касается губ капрала. – Просто знай: ты не один. Я оставлю тебя только тогда, когда стану бездыханным телом. А пока я жив – я рядом. Даже если ты не слышишь мой голос. - Не думал, что... такое вот возможно по отношению ко мне, - Леви никак не может сказать одно чёртово слово. - Потому что ты вредный, упрямый, у тебя дурацкие шутки… мне продолжать? - Хех. Я плохой герой, а ты трепетный цветочек. Противоположности притягиваются и всё такое, - Леви кладет руки на виски Ирвина и притягивает его ближе к себе. Раньше, когда капрал еще мог пользоваться упм, они любили так целоваться. Леви частенько повисал вверх ногами, а Смит подходил к нему и долго целовал, совершенно не опасаясь того, что в любой момент мог появиться титан или их поцелуй мог увидеть кто-то из разведчиков – и второе было даже хуже. - Всё ещё хочешь умереть? – шепотом спрашивает Ирвин, прямо в чужие губы. - Сейчас мне хорошо. Чёрт, да можно сказать, я счастлив, впервые за всё время. Но это счастье больное – ты потом снова уйдешь, а я снова останусь в ожидании и неведении. И знаешь, я почему-то не вижу себя седым пердуном в кресле-качалке. Не верю, что окончание всего этого бардака будет такое. - А ты веришь в то, что нужен мне, чтобы выиграть эту войну? - Хреново же обстоят дела у Человечества, если один из самых сильных его лидеров зависит от какого-то калеки, - говорит Леви. – Пока я дышу, я буду с тобой, Ирвин, столько, сколько потребуется. Да, мир выбили у меня из-под ног в буквальном смысле, - Леви кисло усмехается. - Я потерял возможность сражаться, а ведь это всё, что я когда-либо делал, всё, что я умел. Но тебя я нашел заново. - Разве ты терял меня? - Тысячи раз, Ирвин. На каждой вылазке я мысленно прощался с тобой, потому что смерть всегда была ожидаемой, в отличие от наших побед. Я терял тебя в твоем безумном поглощении этой войной. Я боялся, что в один день ты уничтожишь нас всех, просто чтобы одержать победу. Но я-то был готов к этому, все равно в моей жизни была только Разведка и только ты, а ведь у многих из наших солдат есть семьи, и они вовсе не спешат отправляться на тот свет в погоне за идеей, которая не очень-то и рациональна. - Такие надолго у нас не остаются. - Речь не о них. Я знаю, что ты в последнее время отличаешься чересчур жестокими приказами. Люди напрасно гибнут, Смит. Ты не должен такого допускать. - Я был в отчаянии. В некоторые моменты я просто не понимал, что делаю, и никто не мог остановить меня. Я так хотел дать тебе новое, светлое будущее, но ты неотрывно глядел в прошлое. И я по крупицам терял смысл, - Ирвин устало облокачивается о край постели и запрокидывает голову. – Я думал – неужели так будет с каждым? Неужели мы все так закончим – убитыми или покалеченными? Я гадал, жалеешь ли ты, что однажды пошел за мной и этот выбор привёл тебя сюда. - Жалеть? Нет, Смит, я корил себя, что не справился с тем титаном, я… признаюсь – я жалел себя - то, во что я превратился. Но мой выбор был осознанным. Нельзя сожалеть о выборе, понимаешь? Это сломает тебя, каким бы ты ни был. Леви долго смотрит на своё бедро и пытается представить, что было бы, прими он другое решение те далекие шесть лет назад. Возможно, его бы уже просто не было в живых – уличные воры и убийцы могут смело соперничать с разведчиками в выживаемости. А может, он был бы жив и цел, но какое это имеет значение? Смерть все равно пришла бы за ним, как и за всеми, и что сказал бы он в последние минуты земного существования? Чем бы гордился? Кражами и драками? – Я никогда не жалел о своём выборе, - повторяет он. Ирвин какое-то время молчит, а потом берёт забинтованную руку Леви, которую тот разбил о зеркало, в свои. – Расскажешь, откуда это? - Я был так зол, когда мы поругались, что расхерачил зеркало в ванной. - Мало тебе одной травмы. - Знаешь, я немного скучаю по боевым ранениям, - капрал тянется вперед и кладет голову на плечо Смита, обхватывая его за шею одной рукой. – Скучаю по битвам… Мне хочется снова пользоваться приводом, крошить гигантов на раз-два, ругаться на новичков, шутить над Ханджи, прятаться с тобой по деревьям. Было весело. - Да уж, - Ирвин посмеивается и целует капрала в мочку уха. – Веселее некуда. Леви улыбается. Кажется, это первый момент, когда он вспомнил о днях минувших без сожаления, но с теплотой и благодарностью за то, что они были в его жизни. В конце концов, теперь и у него есть будущее. Жизнь Леви всё ещё имеет ценность, его товарищи всё ещё нуждаются в нем, ведь если его не станет, Ирвин Смит, возможно, опустит руки. Теперь у Леви появился смысл жить. продолжение следует...
