сборник

Для непостоянной, сформированной как личности девушки со своими секретами любовь — чувство удивительное и странное, совсем-чересчур разбивающее на осколки; испытываемые эмоции не нравятся категорически, ведь они не подвластны самой Элисон — разлюбить по желанию невозможно, полюбить тоже. Мир еще не видел большей сучки, чем мисс Дилаурентис, но большей неженки в эмоциональном плане — тоже. Удивительно, как она менялась, когда замечала Калеба Риверса; рвуще-режущие изнутри чувства, которые доводили душу до состояния самоубийства, отдавались в висках глухим эхом, и сердце щемило от боли. И видеть, как он держит за руку другую блондинку, — обидно до коликов. Когда люди говорят о бабочках в животе со счастливой улыбкой на лице, Элисон сдерживает себя, чтобы не накинуться на них, выставив длинные ногти. Они явно не чувствовали, как их бабочки умирали в один миг, не успев в последний раз раскрыть свои цветастые крылья; по организму кровь гоняет холодное сердце, остывшее от его равнодушных взглядов, и девушка удивляется, как еще не мертва. Но, господи, Элисон — вовсе не Элисон, если начинает губить свою жизнь из-за парня. Калеб, конечно, достоин, чтобы за него девчонки умирали; Дилаурентис, осознавая свое бессилие перед несравненной в глазах молодого человека Ханной, улыбалась еще жестче обычного, и мысли ее были отнюдь не влюбленные. Ей даже мстить не хотелось подруге, что было тяжело и удивительно, — сосредоточившись на том, чтобы как можно лучше свои секреты сохранить, она отчаянно боролась с собой и со своими чувствами. Каждый раз, улыбаясь ему, она собиралась с мыслями, мечтая, чтобы он не заметил ее порывистого дыхания. Каждый раз, переступая с ноги на ногу, когда она шла по заснеженному коридору потухших в ее глазах улиц, девушка видела в витринах невероятную энергетику, которую самолично излучала, — ожерелье, что броско смотрелось на тоненькой шее, напоминало веревку, которую она сама себе затягивала; каждая ее тайна сводила ее в могилу, что мало волновало блондинку, — сколько человек полегло под ее дорогущей обувью. Она не наблюдала за звездами, — звезды наблюдали за ней. Дилаурентис не слушала людей, постоянно находясь в центре внимания, ей плевать было на чужое мнение. Но сердце разрывалось на части, когда он грозно и зло произносил ее имя, окидывая ледяным взглядом; его мнение всегда держалось на ряду с теми, которые она терпеливо выслушивала. И Калеб был ее звездой, за которой она продолжала следовать, — а сердце с каждым выдохом рвалось наружу. Она жива.