Танец мотылька

Точно в том же зале, где двадцатью минутами ранее плясала танцовщица, по кругу выстроились волшебники. Лавелль что-то вполголоса говорил Масуму, но тот на каждый довод отрицательно мотал головой. Наконец, ему это надоело, и Министр махнул рукой: – Начинайте! Магия спора задержек не терпит. Пусть британские волшебники покажут мастер-класс! Гермиона и Люциус встали в центре зала друг напротив друга. Ведьма бросила затравленный взгляд на Энтони. Он хмуро сжимал палочку, и одними губами пожелал ей удачи. Рядом, оперевшись на колонну и сложив на груди мощные ручищи, высился Мехран. Он создал для дуэлянтов прозрачный звуконепроницаемый кокон, чтобы заклинания не задели зрителей, и принялся с интересом наблюдать. – Пялитесь на своего обожателя? – зло поддел Люциус. – Да вам-то что за дело?! – Он вам не поможет. Перестаньте трястись! – Я нисколько вас не боюсь! – фыркнула Гермиона. – А стоило бы! – процедил Люциус и ударил Вариари Виргис. Оглушительно хлопнуло. Гермиона едва успела отпрыгнуть от невидимого хлыста и выбросила руку с палочкой вперёд: – Экспульсо! Грохнул взрыв, и Люциус, сгруппировавшись, выкатился на ковёр из-за чёрного облака дыма. И метнул заклинание в ответ: – Конфринго! – Протего! Инфлэтус! – Протего! Инкарцеро! Когда первые эмоции улеглись, сила и тактика друг друга была изучена и оценена, противники закружили по кругу, готовые пальнуть заклятием. Они взмахнули палочками синхронно. – Вердимилиус! – Эверте статум! Зал ослепила мощная зелёная вспышка, и зрители зажмурились. Гермиону отбросило и перевернуло несколько раз. Раз за разом они палили друг в друга, используя хитрость, скорость, эффект неожиданности, но силы были почти равны. И каждый был на шаг впереди другого. Спустя какое-то время Гермиона поняла, что Малфой поддавался ей. А значит, хотел проиграть, наплевав на принципы и желание проучить. Но зачем? Она пришла к выводу, что он демонстративно показывал, нежелание тратить силы на девицу вроде неё, считая её заведомо слабее. И это разозлило. Ведь и она щадила его, понимая, что не желает делать больно тому, кого любит. А если он догадается? Гермиона решила, что должна победить во что бы то ни стало. От этого зависело, сможет ли она уважать себя после этой истории. А уж увидеть Люциуса у своих ног с губкой, смоченной водой... ощутить его касания... Она перешла в наступление, тесня Малфоя к краю кокона. Сосредоточившись на том, чтобы не дать ему опомниться и атаковать, Гермиона прошивала всё пространство вокруг себя заклинаниями. Палочка стала продолжением руки, а в голове звенело: «только не покалечить, только не покалечить». Прозрачные волшебные щиты противников оглушительно трещали, сталкиваясь. Воздух от магии загустел и плавился, как в знойный полдень. Люциус хладнокровно отступал, отражая все атаки и успевая посылать ответные заклятия. По его лицу ничего нельзя было прочесть, только по виску стекла капля пота. Её-то и сочла Гермиона за знак своей победы. Она с криком пальнула в противника «Инкарцеро», и Люциус что-то запустил наперерез. Заклинания столкнулись, осыпая кокон разноцветными молниями. Раздался громкий треск. Вскрик. Повалил дым. А когда он рассеялся, стало видно, как Малфой, тяжело дыша, прижимает к груди поверженной девушки кончик палочки. Гермиона с отчаянием смотрела в его холодные серые глаза, и на мгновение показалось, что в них мелькнуло сожаление. Люциус отступил и сунул палочку в трость. – Victory*... – в полной тишине его голос прозвучал очень громко. Гермиона сидела на полу вся в саже от последнего заклинания и с тоской понимала, что пришёл конец её карьере. А заодно и чувству собственного достоинства.

***

На следующее утро пропал Энтони. В номере его не было, во всей гостинице тоже, а все вещи, кроме волшебной палочки, остались на своём месте. Гермиона прочёсывала сад, Малфой беседовал с постояльцами из соседних номеров, а взволнованный Лавелль требовал от рахшанов немедленно отыскать британского волшебника. Все багдадские газеты вышли дополнительным тиражом с объявлением о розыске британского дипломата Голдстейна, по улицам курсировали хмурые рахшаны с поисковыми заклинаниями и колдографией. Весь день прошёл в безуспешных поисках. А вечером, вернувшись в гостиницу, подавленные и выдохшиеся из сил члены дипмиссии обнаружили Энтони в ресторане. Он преспокойно пил чай и листал новости на своём планшете. Оказалось, что Энтони считал газеты вчерашним днём и доверял только всемирной паутине. Поэтому он испытал некоторый шок, когда разъярённые соотечественники втащили его в номер за шкирку и отобрали палочку. – Спокойно! – он примирительно поднял руки. – Я не знал, что вы поднимете такую панику! Я за одним строительным магнатом следил, не мог я даже Патронус послать! Сначала выслушайте, а потом бейте! Когда эмоции улеглись и все расселись, Энтони поведал весьма любопытные новости. Оказывается, он ещё на вчерашнем обеде в беседе заподозрил одного строительного магната и, пока все были увлечены дуэлью, не спускал с него глаз. А потом, когда магнат вышел на крыльцо, принял своё анимагическое обличье и комаром полетел за ним. – Джинны, друзья мои! – Голдстейн торжествующе поднял палец вверх. – Знаете ли вы, кто такие джинны? Лавелль, Гермиона и Люциус понимающе переглянулись и не сговариваясь угрожающе шагнули к коллеге. – Спокойно-спокойно! – Энтони понял, что переборщил с эффектами. – Я сейчас всё объясню! Я просто хотел напомнить, что джинны не только разрушают дворцы, но и строят их. Понимаете? Я подслушал разговор этого Гассана с одним странным стариком в Аль-Каибе. Старик отдавал лампу с джинном в обмен на то, что Гассан вывезет из страны его семью. Вот кому выгоден этот конфликт! Этот магнат наварит ещё больше денег на строительстве. Лавелль прищёлкнул языком. – Вы идёте на повышение, мистер Голдстейн! Когда мы вернёмся в Британию, я лично подам прошение о зачислении вас на полную ставку! И тут же нахмурил густые брови: – Но если ещё раз без предупреждения выкинете что-нибудь подобное - уволю кентавру под хвост! Лавелль заложил руки за спину и принялся расхаживать по комнате, периодически выглядывая во двор. – Я сегодня же доложу об этом министру. Мистер Голдстейн, приготовьте ваши воспоминания! Больше всего я боялся, что в этом замешан Мехран. Мы бы поимели крупные неприятности, если бы следили за главным рахшаном и уличили бы его в чём-нибудь подобном... Однако, осталась одна проблема. Мистер Малфой, мисс Грейнджер, что будем делать с последствиями вашей дуэли? Все обернулись к Гермионе и Малфою. Люциус хранил мрачное молчание и поглаживал острые змеиные зубы у набалдашника трости. После дуэли они старались не встречаться друг с другом взглядами. К тому же, Лавелль в гостинице устроил им безобразную сцену. Флегматичный дипломат так орал, что стёкла его очков треснули, а из соседнего номера постучали и попросили прекратить резать свиней. И самым приличным из арсенала его ругательств было «Чтоб вас обоих кракен своими тентаклями пользовал!». – Я что-нибудь придумаю, обещаю. А пока схожу прогуляюсь, – Гермиона кисло улыбнулась. – Немного. В восемь буду у ворот резиденции. – У нас тут один уже прогулялся, – Лавелль кивнул на Голдстейна. – Хотите, чтобы моё сердце отдельно от меня в Британию привезли? В шкатулочке? – Я чары наброшу. Дезиллюминационные. И если что – сразу Патронуса вышлю. – Я бы не пустил, – угрюмо вмешался Малфой. – А я вас и не спрашиваю, – раздражённо бросил Лавелль, видимо, в пику Люциусу, – вы уже отличились, благодарю от всего сердца! Завтра у нас виза истекает. Идите, мисс Грейнджер. И следящий амулет возьмите... Но ушки на макушке!

***

Белое солнце висело в зените, обливая город палящим зноем. Народу на улицах попадалось мало, только автомобильный поток тёк по магистралям нескончаемой чередой. Дезиллюминационные чары и Импервус защищали от жары и дарили желанную прохладу. Гермиона печально бродила по Багдаду, раздумывая, как же быть дальше. Карьере теперь, конечно, конец. Ладно ещё танцевать перед Малфоем, но перед Мехраном и всей делегацией... Хотя ещё неясно, что хуже. Она представила, как Люциус смотрит на её обнажённое тело, на неловкие движения, и отворачивается с отвращением. «Это просто ужасно. Невыносимо… Как вынести это? Как пережить? И что сделать, чтобы он обратил хоть немного своего царственного внимания? Как заинтересовать? А потом и умирать можно. Хоть от стыда. Хоть от позора. Хоть от горя…» Она шла мимо магазинчиков с цветистыми тканями в витрине, мимо лавок чеканщиков, мимо набережной широкого Тигра, с камышами в низинах. Задумчиво обходила бедняцкие кварталы и разрушенные фонтаны. И ненароком жалела, что волшебство иногда бессильно – например, закончить войну в Ираке. Тяжело видеть разрушение и сирийских беженцев в древнем городе, где когда-то великий Гарун аль Рашид, переодевшись дервишем, бродил по ночным переулкам. Не доходя два квартала до рынка Сук Гермиона остановилась, заслышав за воротами двухэтажного дома весёлую песенку. Наколдовав заклинание-переводчик, она прильнула к щели между створками. Там, на широком дворе, усаженном розами в гипсовых вазонах, под навесом кривлялись две девушки в цветистых платьях-атагах. Судя по сходству, они приходились друг другу сёстрами. Та, что помладше, просила старшую: – Лейла, миленькая! Ну пожалуйста! Ну ещё разок! – А если кто-нибудь услышит? – Не услышит! В такую жару все по домам сидят! Старшая, гибкая, как лоза, ещё повертелась, поиграла, кокетничая, длинными чёрными косами. А потом вдруг, чарующе изгибаясь в лёгком танце, запела. – Что мне делать, вай-вай-вай, Я всю ночь не спала, Ведь в меня влюбились двое: Магомет и Абдулла. Магомет – он доцент По арабским языкам. Там такая упаковка, Что не снилась и богам! У него был Вольво, А теперь Кадиллак. Я пошла бы за него, Да что скажет Абдулла. Я пошла бы за него, Да что скажет Абдулла. Абдулла – целевик, Парень тоже ничего. Лихо прёт, как грузовик, Добираясь своего. Он – король вторсырья, Он как денди разодет, Я пошла бы за него, Да что скажет Магомет? Я пошла бы за него, Да что скажет Магомет? Окосела я совсем Глазки строить двоим... Да к тому ж Что скажет муж мой, Старый муж мой Ибрагим? Да к тому ж Что скажет муж мой, Старый муж мой Ибрагим? Младшая прыснула со смеху и бросилась обнимать Лейлу. Сёстры хохотали, хлопали в ладоши и танцевали, взявшись за руки. Гермиона не выдержала и рассмеялась в кулак. «Значит, вот как восточные женщины веселятся. Хорошо бы и мне найти что-нибудь весёлое во всей этой истории...» И тут на ладонь ей села синяя бабочка, как знак того, что её просьба услышана свыше. Гермиона улыбнулась и направилась к Аль-Каибе.

***

В зале с белыми колоннами народу собралось немного. Бородатый Министр Масум с несколькими чиновниками в полосатых костюмах, главный рахшан Мехран, зачем-то натёртый оливковым маслом. И британская дипмиссия в полном составе. Люциус мрачно смотрел в пол, внимательно изучая узоры на дорогом туркменском ковре. Единственной женщиной здесь была Гермиона под Дезиллюминационными чарами. В воздухе уже повисли инструменты, но танцовщица всё не решалась появиться, немея от страха. – Где же ваша сильнейшая волшебница? – с любопытством спросил наконец Мехран. – Я здесь! Гермиона сбросила сандалии, сняла чары и передала палочку Энтони. По залу пронесся тихий вздох: девушка сдержала слово: она стояла посреди зала полностью обнажённой, а всё тело её было усеяно живыми синими бабочками. И когда они поочерёдно складывали крылышки, виднелись розовые островки нежной кожи среди волнующегося ульрамаринового океана. Только лицо выделялось белой маской от непривычной бледности, а карие глаза горели огнём. Музыка заиграла поначалу негромко и медленно. Дхолы отстукивали мерный ритм, а ситры и тары звенели по очереди. Кавалы плакали нежно и сладко, заставляя сердце биться с перебоями. Гермиона танцевала в такт, скромно опустив глаза с длинными ресницами и плавно поводя кистями. И с каждым движением бабочки трепетали крылышками, словно ткань волшебного платья под лёгкими порывами ветра. От резких па некоторые вспархивали, но тут же возвращались, и от этого создавалось впечатление, будто за танцовщицей вьётся полупрозрачный голубой шлейф. Пышные тёмные волосы пружинили, окутывая её мягким душистым облаком. Гермиона казалась прекрасной пэри, сошедшей со страниц волшебных сказок. В зале повисло напряжение, которое, казалось, можно резать ножом. Воздух сгустился, как яблочный пунш, и даже стены окрасились пурпуром в цвет заходящего солнца. Невидимые, но весьма ощутимые волны чувственности плыли по залу, одурманивая мужчин. Волшебный тонкий аромат дразнил ноздри и распалял воображение. Гермиона не останавливалась ни на мгновение. Рисунок её танца не был безупречен, но она танцевала от всей души, вкладывая в движения всё своё неразделённое чувство. И поэтому сбилась всего лишь раз, когда встретилась взглядом с Люциусом. Гермиона прочла в его серых глазах нечто такое, чего не видела никогда – ничем не прикрытое восхищение и мучительное желание. От волнения она сбилась с ритма, запнулась о собственные сандалии и под громкое «ох!» упала ничком. Упала прямо под ноги Малфою. Музыка смолкла. От удара бабочки разлетелись, на мгновение открыв всем изящную спину, круглые ягодицы и длинные ноги. Но всего лишь на мгновение. Потому что Люциус неожиданно сорвал с себя рубашку и укутал в неё бесчувственную ведьму. – Мисс Грейнджер! – он перевернул её и похлопал по щекам. – Придите же в себя! Она дышала, но была как будто в обмороке. Подбежали Энтони и Лавелль. – Гермиона, очнись! Что с тобой?! – Эннервейт! Но и заклинание не сработало. Хмуро подхватив девушку на руки, Люциус вышел в коридор, чтобы трансгрессировать оттуда. – Отпусти девушку! – Мехран загородил ему дорогу. – Мне лучше знать, где её исцелят! – Прочь с дороги! – прошипел Люциус. – Не то узнаешь всю силу британской магии! И было в его глазах нечто такое, что дюжий рахшан с неохотой, но посторонился. Малфой плечом отодвинул верзилу и решительно зашагал к холлу. Но не прошёл и двадцати шагов. Какой-то едва уловимый тонкий аромат настойчиво касался его ноздрей. Люциус снова втянул воздух и понял, что источник запаха он держит в руках. Изнывая от любопытства, он сдвинул край рубашки, обнажая белую округлую грудь с ягодкой розового соска и принюхался. От тела Гермионы исходил незнакомый сладковатый аромат. Нежный и удивительно вкусный. Видимо, бабочки держались как раз на этом запахе. Люциус поймал себя на том, что оголил мисс Грейнджер по пояс. Возникло странное ощущение, будто она – цветок с потрясающим нектаром, от вкуса которого пьянеешь не хуже, чем от Огневиски. А сам он – шмель. Очень голодный шмель, который если прямо сейчас не попробует этот дивный нектар... «Мерлин... это просто жизненно необходимо!.. Но не здесь ведь, нет. Конечно, не здесь». Люциус крепко прижал Гермиону к себе и трансгрессировал в свой номер. Последней связной мыслью было запечатать двери и окна. Едва вспомнив про Заглушающие чары, Люциус поспешно наколдовал их и в последней надежде склонился над девушкой. Он применил диагностирующее заклинание, которому учил ещё отец. Магия показывала, что с Гермионой всё в порядке. – Мисс Грейнджер! Очнитесь же! – он чуть потрепал её по щеке и тут же отдёрнул руку, будто обожжённый. «Стоит только начать, уже не остановишься…» – Жарко… – прошептала она еле слышно. – Жарко… Люциус не мог отвести глаз от её розовых красиво очерченных губ, повторяющих это слово. А потом решительно развернул рубашку. Обнажённая, с раскинутыми руками на его постели Гермиона смотрелась великолепно. И так маняще... Взгляд приковался к гладко выбритому холмику, и Люциус почувствовал, как в брюках стало тесно. До неприличия тесно. «Сколько же ты дразнила... изводила... маленькая невинная дурочка... но какая же соблазнительная! Храбрая, нежная... И только моя!» Он склонился над бесчувственной девушкой, и аромат ударил в голову с новой силой. Едва ли осознавая, что делает, Люциус коснулся языком ложбинки между её грудей, а потом провёл длинную влажную дорожку от живота к шее. Гермиона что-то бессвязно простонала, и этот стон и восхитительный вкус её тела окончательно лишил Люциуса контроля над собой. Он набросился на неё, жадно вылизывая груди и покусывая острые соски. Гермиона пришла в себя и вскрикнула от боли, но Люциуса было уже не остановить. Он спустился ниже, надавив большими пальцами на выступающие тазовые косточки, и вобрал в рот её сладкие лепестки. Гермиона не понимала, где она и что происходит. Она вскрикнула, почувствовав, как чей-то язык ворвался в неё, и попыталась вскочить. Но Люциус дернул её за лодыжки на себя, придвигая ближе, и обхватил губами клитор. Гермиона всхлипнула и взбрыкнула ногами. Люциус даже не оторвался, только крепче сжал её щиколотки. Сквозь подступивший туман Гермиона разглядела густую белую гриву, которая мерно двигалась между её ногами, а потом тело выкрутило так, что она успела простонать: – Мистер... Малфой.. Что вы... делаете? Давление в паху стало совсем невыносимым, и Люциус двумя быстрыми движениями освободился от брюк. Он устроился между широко раскинутых ног девушки и, целуя её, прошептал на ухо: – Вторгаюсь в ваше личное пространство, мисс Грейнджер! Гермиона вскрикнула, почувствовав его внутри. Всё случилось, как во снах – сладких и несбыточных. Волна нового удовольствия прокатилась по телу. Перед глазами всё плыло, и она не сразу поняла, что это слёзы. – Только не говори, что ты девственница, – хрипло попросил он, стирая их большим пальцем. Гермиона помотала головой и сделала то, о чём так давно мечтала: запустила пальцы в его густую белую гриву. Люциус ласкал её торопливо, исступлённо. Он двигался в ней, и пальцы жадно исследовали тело на предмет самых чувствительных точек, а язык не уставал пробовать нектар с груди, шеи, ключиц. От ощущения его внутри рвались все ниточки с реальностью и рождалась какая-то сказочная эйфория, от которой звенело в ушах. Гермиона подавалась навстречу, и его глухие стоны дарили новый наплыв удовольствия. Она не узнавала себя, гортанно выкрикивая: «Да!», «Ещё!» и «Вот так!». И когда Люциус сладко целовал её на заключительном аккорде этой чувственной мелодии, Гермиона задрожала в восхитительном экстазе. Потому что никогда не чувствовала себя лучше: быть любимой тем, кого любишь без памяти, быть желанной и необходимой. Она крепко обнимала его, забыв обо всём от счастья, и шептала: «Люблю тебя, люблю, люблю...», а Люциус, остывая от страсти, сцеловывал глупые слёзы. А потом он лежал рядом, оперевшись на руку, согнутую в локте, и разглядывал её. Гермиону всё это дико смущало, но она не решалась сказать об этом и молча любовалась обнажённым мужчиной своей мечты, рисуя пальцем узоры на его груди. – Ох, Люциус... От его вкусного имени даже в горле щекотало. Она, конечно, не один раз мечтала, как это произойдёт, но реальность превзошла все ожидания. – Ты всё-таки переиграла меня, – лениво констатировал он, поглаживая её плечо. – Неплохой ход – проиграть, чтобы выиграть. – В шахматах это называется гамбит. Рон рассказывал... – Не хочу ничего знать об Уизли! – Тогда, может, расскажешь о Нарциссе? – грустно спросила Гермиона. – В Британии гаремы, к счастью, запрещены… Люциус хитро улыбнулся и намотал на палец её длинную вьющуюся прядь. – Ты так на меня пялилась, что не заметила, как пропало моё обручальное кольцо? Чтоб ты знала: мы расстались с Нарси за день до поездки в Багдад. – Что, правда? – Гермиона схватила его руку, с радостью разглядывая пальцы. – Как я могла это упустить? – Чего тебе стоило просто упасть к моим ногам? – спросил Люциус, проводя пальцами по её бедру. – Зачем понадобился весь этот спектакль?.. – А разве я не сделала этого? Он усмехнулся и тряхнул спутанной гривой, признавая её правоту. – О, да! И сделала ты это весьма эффектно! – Я просто немного переборщила с кипрским нектаром: от передозировки потеряла сознание... и страшно переволновалась. У меня был только один ход: ва-банк. – Думаю, нектара было в самый раз, – Люциус вдохнул запах её тела и улыбнулся. – Пока наши друзья не начали штурмовать какую-нибудь багдадскую больницу, мы можем успеть ещё раз. – А моего мнения ты спросил? – потянулась Гермиона. – Я тебе не одалиска какая-нибудь! А ты не падишах! Люциус дотянулся до арафатки и водрузил её на голову. – А теперь? Гермиона рассмеялась. Она с нежностью провела по его щеке и прошептала: – Иди ко мне, калиф моего сердца. Ибо я люблю тебя. – Мне нравится твоя покорность, – льдистые глаза Люциуса сверкнули. – Больше никаких миссий и рахшанов. Только мэнор, я и наши дети! Гермиона издала возмущённый вопль, но следующий Люциус заглушил жарким поцелуем. И скоро негодующие крики сменились стонами удовольствия. Ночь опустила на Багдад свою иссиня-чёрную абаю, щедро расшитую жемчужинами звёзд, пряча под плотным покровом тайны и сокровенные желания. Над древним городом взошла луна с белым полупрозрачным боком, напоминая надрезанную рыночным торговцем дыню. И где-то в глубине гостиничного сада тренькал струнами тара невидимый музыкант. ___________________________ * Победа (франц.)