Глава 1
7 сентября 2014 г., 03:47
«Когда-то я был сыном Господа, Но меня поцеловал дьявол. Он устрашил меня и сказал: «Дорогой мой, Бог никогда не станет скучать по тебе» Birdeatsbaby — Tastes Like Sympathy
— Простите меня, святой отец, ибо я согрешил, — Фрэнк сделал глубокий вдох. Воздух холодный и пропитан ладаном, таким знакомым и сбивающим с толку. — Уже прошло… эм, четыре дня с моей последней исповеди. Ему уже лучше. Он замолкает на мгновение, просто чтобы собраться с мыслями. Он адски ненавидит упускать что-то во время обряда. Меньше всего ему нужно чувствовать себя виновным из-за этого — еще один грех в его копилку. Он быстренько формулирует мысли в своей голове, осознавая, что он виновен еще в двенадцати грязных помыслах: 2 шт. — неуважение к родителям, 5 шт. — самобичевание (проще говоря, самоудовлетворение). Ну и остальное по мелочи. Не так плохо, но и не хорошо тоже. Он методично продвигается по списку, не краснея и не заикаясь. Ему, конечно, стыдно, ведь говорить священнику, что ты дрочишь, — немного неудобно, особенно, когда ты визуализируешь выражение лица святого отца. Осуждение — обычное выражение лица отца Августина. Фрэнк считает, что это из-за бровей. Но он уже привык к стыду, так что, в любом случае, это стоит того, ведь после он почувствует такую легкость. — Пятнадцать молитв святой Марии, — звучит пустой голос по другую сторону кабинки. Этому голосу так скучно, как обычно, Фрэнку всегда казалось это странным. Ему не кажется, что он звучит плохо, ведь тот принимает исповеди часами, слушая грязные секреты, беря на себя ответственность за отпущение грехов. Наверное, так думать не по-христиански. Ему тоже становится на момент грустно, он благодарит отца Августина и отправляется домой.***
Когда он возвращается, то ковыляет на кухню, чтобы поздороваться с мамой. Она обнимает его смертельной хваткой, но сама выглядит слегка раздраженной. Он так счастлив, что она не забыла отложить нож для овощей перед этим объятием. Она удивительно сильная для такой маленькой и элегантной женщины. Фрэнк отлично помнит, как в один из дней благодарения она победила гигантского брата-халка его отца в армрестлинг. Никто не выебывается с его мамой. Или, во всяком случае, никто не делает этого больше одного раза, дураков нет. — А папа, ну… — осторожно спрашивает Фрэнк. Лицо его мамы обратилось в одно из 'ударь меня, ублюдок, рискни'. Здесь Фрэнк немного перефразировал, но суть предложения ясна. В последнее время она все чаще одаривала его подобным взглядом — всякий раз, когда он упоминает отца. — Гуляет, — едко ответила она, — с друзьями из гаражей. Опять. Если будет голоден, пусть сам приготовит. Фрэнк рычит про себя и надеется, что не вслух. Он любит папу, но чувак готовит как поджигатель кухонь. Если ему все-таки удается не поджечь кухню (вот это успех!), то весь дом все равно будет наполнен дымом, как минимум, на неделю. Фрэнку придется какое-то время избегать эту часть дома, его идиотские легкие плохо относятся к дыму. — Ладно, — говорит мама Фрэнка, пытаясь собраться с мыслями. Тонкая, неодобрительная линия ее губ кривится в легкой улыбке. — Давай не будем об этом. Как дела в школе?***
Позже, в душе, Фрэнк выворачивает кран до такой степени, что вода почти ошпаривает его, снимает форму и заходит. Он потягивается и издает маленький радостный писк, как только вода начинает стекать по затекшим мышцам на плечах, смывая часы, потраченные на выполнение домашней работы. Это так охуенно. Люди, которые не любят душ, — сумасшедшие, им нельзя доверять ни при каких обстоятельствах. Он берет в руки наиглупейший цветочный гель для душа, который все время покупает его мама, матерится, когда скользкая баночка падает на пол. Он подбирает ее с местами разломанной плитки и выдавливает немного жидкости на ладонь. Он очень, слишком блядски розовый. Что-то вроде фуксии. Вообще, если по секрету, ему нравится этот запах. Только это очень-очень секретно. Он будет это яростно отрицать, если спросите. Как только он вымыл волосы, то берет мыло и позволяет ему скользить по мягкому животу вниз к члену. Он оборачивает свои ладони вокруг него и начинает поднимать свою плоть. Он работает быстро, он не хочет, чтобы ему было очень хорошо. Дрочка — то, что он делает быстро и тайно, наслаждается этим как можно меньше. Чем лучше выйдет, тем хуже ему будет потом. Он прикусывает губу, отчаянно скрадывая свои мягкие, резкие, виноватые стоны, которые так и норовят слететь с языка. Единственный способ оправдания этих действий — это то, что он держится очень долго, так много, что уже не может сконцентрироваться на занятиях, ведь он так увлечен приведением в порядок гребаной лавины грязных мыслей. Это меньшее из зол, как-то так говорят. Неважно. Его сознание предельно очищено сейчас, но он чувствует, как оно загружается, живот скручивается, а яйца подтягиваются. Он кончает после пары толчков в кулак, и — да. Вот так. Достаточное облегчение, чтобы оно того стоило, но и не очень приятно, так что и вины меньше. Он будто вздохнул после того, как долго держал воздух, о котором не догадывался, так думает он, пока кладет мыло на место, ополаскивает руки и выходит из душа, чтобы взять полотенце. Когда он чистый, теплый и сухой, то позволяет себе съежиться на кровати и теряется в «Уловке-22» где-то на час. Ему не очень интересно, но он читает роман, который убаюкивает и отвлекает от этих мыслей, которые откровенно его заебали. Он сдается, когда его веки наливаются свинцом. Фрэнк достает свои четки. Он молится, а затем проваливается в глубокий, пустой сон.
