Звёзды для Титова

- Здесь присутствуют шесть космонавтов. Старший лейтенант Гагарин... - Юра элегантно и легко поднялся, задев сидящего рядом Титова локтем. Задев и как всегда окатив едва ощутимой волной брызг сиреневого ветра, золотистой идеальности и пшеничного рабоче-крестьянского благородства. Герман незаметно отодвинулся и чуточку ниже опустил лицо. Внимательней нахмурившись, с какой-то придирчивой яростью вгляделся в мятый листок, что лежал перед ним. Только чтобы справиться с нервами и волнением, Титов исполосовывал бумагу карандашными кренделями. Герман задавленно вдохнул поменьше воздуха, готовясь тоже подняться, когда и его назовут. Назовет председатель этого заседания, заседания, на котором должно решиться самое главное... Первым космонавтом назначат Юру. Герман уже это знал. Это было в некоторой степени очевидно. Но так больно и так тяжело... Поэтому Титов, зная, что поступает правильно, силой заставлял себя в это искренне не верить и до последнего момента запирал в сердце ревнивую надежду, что выберут все-таки его. Но этого не случится. Это всем известно. И от этого так неприятно, так одиноко, обидно и стыдно... - Юрий Алексеевич, - председатель вскользь глянул на Юру и как-то почтительно и одновременно с этим снисходительно покачнулся. Герман заметил это боковым зрением, хоть опускал лицо все ниже и всеми силами пытался провалиться сквозь землю. Юра сел на место, уже не так ловко, но по-прежнему летяще, как птица. Но не успел он снова задеть Германа локтем, как Титов, будто сломавшись от этого секундного ожидания, раньше чем нужно поднялся. Поднялся, забыв держать спину прямо, а плечи расправленными. И взгляд его, заранее потухший, устремился вперед и вниз. На других заседателей, на участников комиссии, на бледно-зеленую стену напротив, но больше всего — в никуда. - Старший лейтенант Титов. Герман Степанович... Старший лейтенант Нелюбов. Григорий Григорьевич... - опускаясь на свое место, Герман почувствовал, как мимо ввысь несется Нелюбов. Поднимается и быстрее, и готовнее, и исполнительнее первых двух... На секунду Титов задумался, каково ему. Ему ведь тоже больно? Больно быть третьим из трех? Нет. Быть вторым из двух куда больнее. Особенно ему, Герману Титову. Из всех многочасовых бесед с психологами он вынес для себя неутешительный вывод. Он импульсивный. Вот так. Недостаточно уравновешенный (если за идеал брать Гагарина), недостаточно спокойный. Да, более сообразительный. Да, более быстрый и верткий. Более логичный. В этом и беда. Такой логичный, что об него порой можно ненароком порезаться. Ведь Герман Титов может быть колок и резок (не чаще любого другого двадцатипятилетнего, но по сравнению с Гагариным — постоянно). Герман может что-то сказать. Может обидеть. Обидеть может и Юра, но если Юра и обидит, то случайно, сам того не желая. А если обидит Герман... Герман успеет задуматься о том, что говорит, но все равно говорить продолжит. Вот вам и нехватка выдержки. Срыв на эмоции. Строптивый характер. Господи. Да Герман был готов поклясться, что он самый рассудительный, самый чуткий и правильный человек в стране! Но Гагарин все равно правильнее. И именно эти обида, зависть, боль и стыд — это и есть составляющие той ступени, что их разделяет теперь. Но ведь не всегда разделяла? Раньше они шли на равных... Так почему же, почему?! Герман снова и снова задавал звездам этот вопрос. Звезды не отвечали. Титов сам находил объяснение. В отличии от Гагарина. Вот она, основа этой пропасти. Первый, после Гагарина. Первый после... В отличие от Гагарина, у Титова не было пролетарского происхождения. Не было ласкающего слух русского имени. Не было прекрасного ребенка. Не было симпатий главного конструктора. И не было этой потрясающей, заранее знаменитой, прекрасной и безопасной улыбки. Зато была импульсивность. И она гнала Титова по ночам отрицать эти мнимые гагаринские преимущества. И если не отрицать, то бросать на чашу весов своей персоны свои достоинства. Перевесят ли? Есть ли у Гагарина, в отличии от Титова, такой голос? Такой молодой, четкий, мужской и сильный голос, каким только и объявлять о великих успехах? Да и вообще, внешность Титова куда более мужественна. И он знает много-много стихов наизусть. Цитирует Пушкина, не покидает объективы камер, на все испытания идет первым... Он способнее. Он сильнее. А значит требовательнее. А значит ему не хватает выдержки, как и всем кудрявым, черноволосым и голубоглазым. Вот он, замкнутый круг. Который вновь возвращается к тому, что Гагарин глаже. Острых углов в нем не найти. В нем только ласковая, сокровенная, человеческая, монолитная и русская покладистость. Она везде: и в линии аккуратного носа, в надбровных дугах, в глубоко посаженных милых глазах, мягких губах, покатом подбородке и в его имени. Ведь ни один звон не радостен, кроме звона его лучистого звездного имени. Юра... Юрочка. Что за имя придумали восточные славяне... - ...Трудно из шести выделить кого-либо одного. Но такое решение нужно было принять. И командование ВВС рекомендует. Первым для выполнения космического полета, - голос председателя неверно подрагивал. Герман ощутил, что начинает краснеть. Так отчаянно, мучительно и болезненно краснеть, как бывает в те моменты, когда страшно стыдно. И дело не в понимании того, что ты сделал что-то плохое, а в осознании масштабов рушащейся на тебя прямо здесь и сейчас катастрофы. - Назначить старшего лейтенанта Гагарина Юрия Алексеевича, - Юра снова близко коснулся плотным рукавом кителя руки Титова. Это произошло уже во второй раз, потому они, словно заговоренные, занимали одни и те же позы. Герман сидел на крае стула, подавшись вперед, склонившись над листком на столе и сжимая пальцами карандаш. А Юра сидел откинувшись на спинку и разбросав руки по своим коленям. Услышав свое имя, он поднялся неторопливо, но ровно и стойко. Когда председатель произнес, что запасным назначается Титов, Герман тоже поднялся. Но не смог, не сумел так же, как Гагарин. Получилось как-то искалеченно и вымученно. Именно так он закусил губы, все-таки справившись с бьющей по лицу изнутри кровью. В следующее мгновение зазвучали рваные, но громкие аплодисменты. Комиссия хлопала, будто было чему аплодировать. Первым сел на свое место Гагарин. Ну конечно. Теперь он всегда будет первым. Герман опустился вслед за ним и вновь уставился в стол, хоть чувствовал, что Юра смотрит на него. Не напрямую смотрит, а косится. Будто бы хочет увидеть одобрение. Увидеть согласие. Отсутствие претензий. Ну уж нет. Титов успокаивал себя всеми известными словами. Он действительно был спокоен и холоден как лед. Но посмотреть на Гагарина? Не в этой жизни. Но что было еще хуже, так это эти дружественно-соболезнующие похлопывания по спине, которые после заседания посыпались на Германа со всех сторон, словно град мужских рук. Его приободряли. Ему каждый считал своим долгом сказать: «Не переживай. Ты следующий». Его, черт побери, жалели. Вот что было самым ужасным и унизительным. Это, а не то, что Юру все поздравляли, обливали улыбками и объятьями. Герман поспешил уйти. Все понимали его чувства, поэтому невозбранно отпустили. Да, все понимали. Каждая собака теперь его искренне понимала. От этого понимания было тошно. От того, что он теперь, не став первым в космосе, свалился в бездны к последним на земле. Титов понимал, что не имеет права на какие-либо обиды. Он должен выполнять свой долг. А если его сердце и разбито, это никак не должно помешать его миссии. Которая, хоть и ничтожна для него лично, по-прежнему невероятно важна и ответственна для всех землян. Все это было настолько очевидно, что Германа даже немного злила та участливая забота, с которой к нему стали относиться в самые последние дни. Самые последние дни были распланированы по минутам. Последние инструктажи, последние осмотры, последние напутствия, последние тренировки. За те сутки, что Гагарин был обручен с ролью первого в космосе, они с Титовым почти не оставались наедине. Герман чувствовал, что Гагарин хочет поговорить. Титов был уверен, что душевный разговор не сулит ему ничего, кроме нового унижения и тоски, поэтому немного злорадно радовался, что возможности поговорить с глазу на глаз не представляется. Но возможность эта все-таки представилась. Вечером одиннадцатого апреля Гагарин все-таки сумел каким-то чудом перехватить Титова в коридоре. Нужно было что-то сказать. Что-то сказать, ведь все вокруг и даже они сами были уверены, что они, Гагарин и Титов — друзья. А если и не друзья, то все равно навсегда повязаны крепче братьев. Космос заставит их быть родными. А партия заставит сделать вид, что они безумно счастливы друг за друга... Так ли все это? Герман считал Гагарина своим навязанным другом до того момента, когда тот стал первым. А Гагарин считал Титова своим ненавязчивым другом и до, и после. Наверное, просто потому, что слишком много понятливого такта было в Юре, слишком много тепла человеческих отношений. Без этого он и не стал бы первым. Было уже поздно и за окнами темно. Нужно было ложиться спать, ведь завтра подъем в шесть. Но разве можно было просто пойти и уснуть? Гагарин всегда умел каким-то ловким волшебством добиваться того, чего хотел. Поэтому и добился. Поймал своего друга, когда тот торопливо крался по пути к своей постели. Поймал за руку. За сердце, за душу. - Герман, ну как ты? Готов? - в честь значимости момента Гагарин все-таки умерил яркость своей улыбки. Сейчас она была почти грустной. - Конечно готов, - Титов грубовато вывернулся, хотел уйти, но не смог. Разве уйдешь от этих, теперь уже каких-то космических глаз, смотрящих из глубины и в глубину? И где найдешь более земного человека? Более понимающего, более понятного, близкого и доброго. Нет... Невозможно ни обижаться, ни злиться, ни завидовать. По крайней мере, не ему, не Юрию Гагарину. Тогда кому? Может быть, космическому пространству?.. Титов как можно крепче взял себя в руки. Ведь действительно, не дело бегать от прощания с товарищем. Пусть это прощание — просто формальная глупость перед расставанием на несколько часов, оно все равно необходимо. Необходимо как часть последней проверки. - Что-то еще? - Я бы извинился перед тобой, но ты же понимаешь... - Гагарин не отводил взгляда. Не стеснялся, не боялся, не раскаивался. Он действительно был уверен, что заслужил. Да, в этом он был прав. Он подступил ближе. На один шаг ближе. До этого шага он казался мягким, словно детская игрушка. Казался простым, безумно человечным и граждански правильным. Цвета спелой пшеницы, пастельно-бежевым и нежно-малиновым. С руками в карманах, с улыбкой, способной согреть планету Уран, с голубой рубашкой, с голубыми глазами. Ему не нужно было извиняться, даже если бы Герман чего-то не понимал... Но подступив на шаг ближе, он, сам того не желая, принакрылся новым светом. С опасно близкого расстояния он и сам выглядел опасным. Невольно напоминал, что самые милые и пушистые лесные звери имеют острые зубы, жестокие когти и коварные помыслы. Их собственнические инстинкты самосохранения говорят им, что они — центр вселенной, и этим инстинктам нельзя не верить. Титов и раньше замечал что-то подлое в Гагарине. Но только теперь, наполнившись обидой и раздражением, разглядел это во всей яркости. Разглядел или сам себе придумал, какая разница? Герман был рад хотя бы в своих мыслях придать Юре какую-то неидеальную, нехорошую, злую, но гениальную черту. - Все понимаю, - отрезал Герман, сам немного стыдясь грубости своего голоса. Стыдясь. Даже здесь ему было стыдно. Да что же это за издевательство, в конце-то концов! - Ты не должен так себя вести, будто ты страдалец. Хорошо, думай, что хочешь. Но ты обязан хорошо ко мне относиться. Обязан не портить мне настроение своими вывертами, а наоборот... - Завтра, ладно? Завтра я сделаю все, что обязан, а сегодня иди к черту! - разозлившись и бросая последнее слово, Герман слишком приблизил свое лицо к чужому. Это было уже либо чем-то сокровенным, либо оскорблением. В любой другой день Юра бы это стерпел, но этим вечером он наверное и правда чувствовал себя особенным. Чувствовал, что вся земля обязана провожать его. Провожать и любить, и задерживать дыхание, пока его нет, и падать перед ним цветами... Вся земля. Но не этот человек. Герман представлялся единственным, кто имеет какую-то моральную обоснованность не любить первого космонавта. И, как всегда бывает, любовь именно недоступного, защищенного стеной презрения человека нужна больше всех остальных. Без его искреннего «удачи тебе, я буду ждать» и лететь не в радость... Не то что бы Юра считал Германа своим лучшим другом. Нет, никогда не считал. Сначала они были просто знакомыми, а потом раз — и превратились в равных соперников. Но ведь не просто в соперников, а в братьев. Таких особенных, каких не земле еще не было. И поэтому Гагарин был уверен, что, несмотря на всех кошек, что скребут у Германа на душе, Титов действительно обязан засунуть все это поглубже, переступить через себя и по-человечески проститься. Ведь если он этого не сделает, то он последний негодяй и эгоист. А он не может таковым быть, Юра не верит в подобное. Потому и ловит снова чужую руку, притягивает к себе и толкает в плечо. Требовательно, ревниво и сильно. Герман наталкивается спиной на стену коридора и тут же слетает с ручного тормоза, рвется вперед, будто всегда готов к драке. Будто мечтал об этом уже много месяцев, но сдерживал себя. Так долго. Слишком долго. А оставлять много незавершенных дел на земле, когда собираешься ее покинуть, - нехорошо. Они всегда шли на равных. Они ни в чем друг другу не уступали. И если комиссия решила, что Гагарин лучше, это еще не значит, это действительно так. Герман не согласен. Никогда согласен не будет... - Ну что, хочешь ударить меня? - с отголосками песочного меда до губ Германа долетело дыхание Гагарина. Преодолев разделяющие их несколько безопасных сантиметров, Титов натолкнулся на новую стену протекции. На стену открытости и полного отсутствия агрессии. А если она и была до этого, то то была не агрессия, а ловко притворяющееся ею бесстрашие. И что-то еще. Герман не понял, но увидел это в том, как Юра немного склонил набок голову. Немного самоотреченно и с дрожью выдохнул и проглотил вставший в горле ком. А что он сделал потом, Титов еще долго не мог себе объяснить. Но оправдывался тем, что это Гагарин его вынудил. Вынудил своими бесхитростно голубыми глазами и килотоннами мягкости, из которой была соткана его кожа. Бесхитростно-голубыми глазами, которые обманывали. Только всмотревшись в их бездонную глубину, открывались лукавое коварство и горделивое желание обладать всем, чем хочется. Горделивая до самозабвения претенциозность. «Это мое. И это. Я первый, я лучший, поэтому мне все позволено. И ты тоже. Ты тоже мой. Прекрати это отрицать». Что можно было на это ответить, когда они чуть ли не касались кончиками носов и делать вид, будто рассержены, теперь уже не было никакого смысла? Только одно. «Да провалиться тебе! Подавись своим триумфом! Вся земля у твоих ног, конечно. Будет совсем скоро. И я там буду, куда мне деться?» Это или примерно это ответил Герман тем, что, схватив Юру за ворот рубашки, толкнул к противоположной стене. И там поцеловал со вкусом грубости и соли. Это было и согласием, и протестом. И клятвой в верности и посыланием к черту. Это было признанием своего поражения. И сразу после признания окончательного и бесповоротного поражения, на месте неукротимости и отваги должны были вырасти преданность и за ней следом физическая потребность любить и обожать, и тянуть к этой русской звезде руки, как совсем скоро будут тянуть счастливые толпы. Но Юра не дал этому произойти. Едва успев коснуться рукой волос Германа, Гагарин его оттолкнул. Так загадочно, так по-гагарински улыбнулся, отфыркался, усмехнулся и пошел прочь, неверно пошатываясь по коридору и качая головой.