Звёзды для Титова

Здравствуй, Базз, дружище. Знаю, тебя не обрадует то, что я называю тебя другом, но, что бы ты там себе ни думал, ты мой друг. Намного больше, чем друг, особенно после того, что мы с тобой пережили. Я слышал, у тебя проблемы, приятель. Они у тебя уже давно, ты и сам это знаешь. Ты совсем скатился, стал пить, уволился из НАСА, получил направление в летную школу в Калифорнии, но и там от тебя проку мало. Эти мои слова — достаточный повод, чтобы ты прямо сейчас порвал это письмо, обругал меня последними словами и открыл еще одну бутылку виски? Если ты все ещё это читаешь... Я очень надеюсь, что читаешь. Поверь, я чертовски долго думал над этим письмом, сомневался, прокручивал всё в голове, бросал и снова брался. У меня была идея приехать к тебе и поговорить лично, но что-то мне подсказывает, что нормального разговора у нас не получилось бы, верно? Кроме того, ты где-то в Калифорнии, а я в Огайо, и я работаю, знаешь ли. Если тебе интересно, то я тоже уволился из НАСА. Нам обоим больше нечего там делать. Мы с тобой, первые люди, ступившие на Луну, стали символами, а для них - отработанным материалом. Хоть нас и любит вся Америка, нам теперь только и делать, что коротать свои дни по музеям, университетам и летным школам. И я, в отличие от тебя, вовсе не жалуюсь и не собираюсь ставить на своей жизни крест. Нам следовало бы держаться поблизости, Базз, ты так не считаешь? Видеться хотя бы раз в год? Я ведь тебе нужен. Да и ты мне тоже. Потому что теперь я тебя понимаю. Теперь я знаю, каково тебе. Впрочем, ни черта я не понимаю, и всё, что я чувствую, это что я чертовски запутался. Я мог бы не писать тебе и оставить всё как есть, просто жить с этим, но одна только мысль, что у тебя найдутся ответы на мои вопросы или хотя бы догадки, хотя бы предположения... Я не могу спросить об этом никого, кроме тебя, а это здорово меня грызёт в последнее время. Наверное, ты уже догадался? Если ты до сих пор читаешь это, то, надеюсь, я тебя заинтересовал. Наверное, ты уже улыбнулся своей печальной армейской улыбкой и рвать письмо точно не станешь. Ты был прав, Базз. Знаешь, как я это помню? Впрочем, чего рассказывать. Мы с тобой оба не раз бывали в космосе. Не то что эти советские наивные дети. Мы летали туда как на работу, да? Но когда наш модуль состыковался с лунной поверхностью, это было действительно что-то выдающееся и незабываемое. Ты ведь помнишь тот едва ощутимый толчок, когда опоры мягко коснулось неземного грунта? Это было совсем легко не почувствовать, но у меня сердце немножко перевернулось от волнения и под ребрами прошло несколько волн, от которых мне на секунду захотелось захныкать, словно от жалости, но я сдержался. Помнится, я посмотрел на тебя в тот момент. Хотел подмигнуть тебе или улыбнуться. Но ты смотрел только на приборы и был холоден и спокоен как Арктика, как будто бы это ты был нашим «ледяным командиром», а не я. Тогда я передал Земле: «Хьюстон, говорит База Спокойствия. "Орёл" сел». Меня с самого начала немного коробило название нашей стоянки. «База спокойствия» - не слишком ли вечно, возвышенно, отрешенно и по-космически, ты не думаешь? Нам ответили, что очень рады за нас. Что мы действительно справились и преодолели. Я уже и не помню, что именно Чарли сказал нам, но волновался он всяко больше нас. А потом мы чертовски долго занимались проверкой систем и предстартовой подготовкой. Черт побери, так долго и тщательно, что я успел заскучать, устать и проголодаться. Ты тоже? Я немного нервничал и очень хотел перекинуться с тобой хотя бы парой слов, не относящихся к протоколу. Но ты так молчал, будто бы молчал специально. Ты обижался, что у тебя отняли возможность первым ступить на Луну? Ты никогда этого не признаешь. Да, Базз, это должен был быть ты, тебя к этому изначально готовили и ты был этого достоин - всё это уже сотню раз сказано и перетёрто. Но ты прекрасно знаешь, что решающим фактором стало то, что ты, как пилот, сидел дальше чем я от выхода. Чтобы выйти, тебе пришлось бы перебираться через меня, что было бы откровенно глупо. Кроме того, знаешь... Это ведь неофициальная версия, но ты и сам столько раз говорил мне, какой я красавчик. Я больше похож на этого коммунистического мистера Гагарина, и вообще моя физиономия так и создана для доблестных газет и добрых фотографий, чего не скажешь о твоей, уж не обижайся. После того, как мы со всем разобрались на модуле, мы должны были проспать три часа, чтобы, отдохнув от перелета и затяжной посадки, выйти на Луну полными сил. На Земле это казалось вполне резонным. Но на Луне спать было полной дикостью. Мне даже подумалось тогда, что если мы и правда уснем, то мы будто бы разграничим нашу жизнь на до и после этого сна, и когда проснемся, всё уже будет по-другому. Ты ведь понимаешь меня, Базз? Тогда точно понимал. Тогда, когда я спросил тебя, не против ли ты, если мы, без отдыха, сразу запросим разрешение начать подготовку к выходу. Ты не был против, но в тот момент ты посмотрел на меня так обреченно и горестно, что мне стало неловко. Ты уже тогда почувствовал что-то неладное, но сам себе в этом не признался, верно? Конечно, всё ведь было в порядке, все показатели были в норме, связь была хорошей и мы оба себя прекрасно чувствовали и порядком засиделись. Я начал готовиться, а ты сказал Земле: "Говорит пилот лунного модуля. Я бы хотел воспользоваться этой возможностью и попросить каждого человека, слушающего меня, кем бы он ни был и где бы ни находился, на минуту оставить свои дела, поразмышлять над событиями последних нескольких часов и по-своему воздать благодарность", или как-то так. Ты знаешь, я терпимо отношусь ко всему на свете, в том числе к религии, и я ни тогда, ни когда-либо в будущем не подумаю плохо об этом, но сейчас я скажу тебе честно. Меня это злило. Не ужасно, не сильно, а так, совсем чуть-чуть, но ощутимо. Я был спокоен, но где-то на уровне рациональности я хотел и мысленно умолял пустые небеса, чтобы ты поскорее заткнулся. Прости, но это так. Наверное, меня это пугало, особенно в той безвоздушной атмосфере, в которой мы находились. Ты стал вести пресвитерианскую церковную службу, совершать таинство причастия и молиться. Слава богу, что тебя не пустили с этим барахлом в эфир на всю страну, как ты этого изначально хотел, поэтому слушали твое бормотание только я и несколько связных с Земли. Коммунисты побывали в космосе и еще сильнее убедились в том, что бога нет. Мы побывали в космосе и поверили в бога только сильнее. Как видишь, дело только лишь в том, во что мы сами хотим верить. Ты знаешь, я не верю ни в какого бога, а если бы, как ты, верил, может быть, что-то сложилось бы иначе. Но пока ты вкушал святые дары и делал первой принятой на Луне пищей хлеб причастия и вино, я был рад, что здесь есть кто-то, кто мыслит рационально. Потом ты со всем этим закончил и снова стал доблестным бойцом, которого я так хорошо знал. Наверное, символично, что первым предметом, что упал на серый песок, был мешок с мусором. Этот мешок там и остался, как и другой мусор, как и наши следы и установленные нами приборы и флаг. Я вышел первым. "Это один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества". Все это знают. Ты вышел через пятнадцать минут. Ладно, дальше ты сам все знаешь, мы делали свою работу, ходили, прыгали, я один раз чуть не завалился, мы оставляли следы, в прямом эфире говорили с президентом, щурились от солнца, не видели звезд, но видели половинчатую Землю, такую яркую, белую и синюю, огромную и маленькую одновременно. Камера была у меня, потому я фотографировал тебя и каменистую пустошь как оглашенный. Ни у тебя, ни у неё отродясь не было таких фотосессий. Временами я чувствовал себя счастливым. Таким счастливым, что хотелось смеяться и кричать тебе, что я ужасно тебя люблю. Просто потому, что ты по-настоящему единственный мой друг на этом одиноком небесном теле. Только ты и я и ничего больше, кроме темной пыли под ногами. Ты потому и пьешь, потому что вспоминаешь, каково это было? Нет. Теперь я знаю, что именно ты вспоминаешь. Если я не ошибаюсь, это произошло как раз тогда, когда я пошёл на экскурсию к кратеру, который потом назвали Литл Уэст. Я отошёл метров на шестьдесят, хоть мне тогда казалось, я ушел на километры. Мне безумно нравилось отталкиваться от поверхности и чуть-чуть подлетать на ходу. Мой тяжелый костюм и огромный ранец за спиной не весили почти ничего. Я помню, как я стоял на краю того тридцатиметрового кратера и пытался на глаз определить его размеры и удивлялся, что у меня это совершенно не выходит. Там был только размельченный грунт и острые камни. Не было никаких предметов, которые на Земле подсказывают нам протяженность, а черно-серый горизонт был так четко нарисован, что... Я не мог понять, близко или далеко этот мертвый горизонт. Как не мог оценить и размеры кратера, который мог быть как и небольшим углублением, так и огромной долиной, оставленной ядерным взрывом. Скажи Базз, для тебя это произошло тогда, когда меня носило черте где? Или же получасом ранее, когда мы устанавливали флагшток? Я больше склоняюсь к первому варианту, но я могу ошибаться. Ведь ты это правда видел, а я... А я это только вспомнил. Хотя, странно. Помнишь, после полёта выяснилось, что твоя частота пульса ни разу не превысила сто пять ударов? То есть ты всё видел, но и ухом не повёл. А я ничего не видел, но меня оператор из Хьюстона пару раз настойчиво попросил успокоиться и перевести дух. Когда мы, завершив все дела на этом спутнике, вернулись в модуль, запасы кислорода в наших скафандрах были опустошены наполовину. Мне казалось, что всё в порядке. Ты вёл себя правильно, ты не нервничал, но, готов поклясться, ты был... Нет, не напуган. Ты будто бы стал свидетелем жестокого убийства, а теперь оказался с вооруженным преступником один на один, и только от твоей актёрской игры и показного спокойствия зависело, возникнет ли необходимость избавиться от свидетеля. А жестокой убийцей была та поверхность, на которую мы опирались, верно? Она действительно могла нас убить, если бы что-то заподозрила? Наверное, нет, но ты отыграл прекрасно. Я заметил, что ты несколько раз прикрыл глаза рукой. Я слышал по твоему дыханию, что ты, по своему армейскому обычаю, считаешь до четырех. Но я тогда почти не обращал на твоё поведение внимания, я был слишком занят другим... Помнишь, когда мы завершили загерметизацию и избавились от шлемов, перчаток, обуви и всякого такого, мы почувствовали едкий запах лунной пыли? Такой острый, сухой, тяжелый и до боли безжизненный? Черт побери, вот уж действительно, на Земле такого запаха нигде не встретишь. Я забыл его, но иногда на меня накатывает чувство, будто он забился и остался где-то глубоко внутри меня. Я не слышу его, но чувствую его присутствие. Иногда это меня пугает. Это пугает и мой организм, поэтому я начинаю чихать. Чихать до тех пор, пока не доберусь до раковины и не поплескаю себе в лицо водой. Тебя это беспокоит? У меня это началось где-то полгода назад. Я не стал обращаться к врачам, потому что был очень занят тогда, а меня бы непременно поместили в какой-нибудь карантин на недельку-другую. А тогда, на Луне, мы протерли лица и руки и влажными салфетками, но этот чертов запах так и остался. Я как-то неловко повернулся и подлая частица пыли попала мне в глаз. Помнишь, я немного запаниковал, а ты строго отчитал меня за это? Мне было действительно больно. Эта дрянь была маленькой, но сухой и острой, словно крохотная колючка кактуса. Когда мы вернулись, доктора тщательно меня осмотрели, чуть не лишили меня глаза, но убедились, что всё в порядке. Да, всё в порядке, но я иногда, когда смотрю резко вверх и в сторону, чувствую, что у меня под нижним веком будто перекатывается моточек колючей проволоки. Наверное, я сам себя накручиваю, но и это еще не все. У нас тобой под ногти забилось порядочно лунной пыли. Сколько мы её вычищали? Должно быть, минут пять? Так и не вычистили. Стали ужинать и спать вместе с ней. Теперь я чувствую и ее. Стоит мне взглянуть на свои руки, как я вижу забившуюся в складки кожи и под ногти грязь. Это просто магия какая-то, ведь я мою руки по сто раз на дню и не прикасаюсь ни к чему, что может меня испачкать. Ногти я стригу до крови коротко, но проклятая мерзость и сейчас выбивается и сыплется едва различимыми пылинками на этот лист бумаги. И я понимаю, что если я поделюсь этим с кем-либо, кроме тебя, мне посоветуют успокоиться и перевести дух. Так и есть. Я уже не помню, как мы ужинали, но помню, как мы укладывались спать. Ты отхватил себе место на полу, где мог хотя бы выпрямиться, а мне пришлось устраиваться на обшивке двигателя взлетной ступени. Но перед этим, я помню, ты всё смотрел в окно, так тревожно, будто бы ждал, что вот-вот штурмовики требовательно забарабанят в нашу дверь. Ты скользил беспокойными глазами от серебристой поверхности нашего недолгого дома к голубому и волшебно-нежному сиянию нашей тонущей посреди кромешной темноты Земли. Я подумал, что ты просто любуешься, что стараешься наполниться моментом. Потому я и захотел присоединиться к тебе, ведь, как мне казалось, мы теперь лучшие друзья. Лучшие за неимением никаких других. Ты смотрел на Землю, немного задрав голову, сдвинув брови и приоткрыв рот. Ты был как мальчишка, мечтающий стать космонавтом. Так я подумал тогда. Но сейчас я понимаю, что ты был больше похож на старика, который видит, как под откос идет поезд. Я тоже вгляделся в Землю и уже совсем было собрался миролюбиво спросить, видишь ли ты звёзды, но ты меня опередил. И после этого я тебя почти возненавидел, потому ты меня здорово напугал. Вернее, не напугал, а будто бы резко протянул руку, выдернул из меня сердце, перемешал его в блендере с парой давленных помидоров и вылил полученное мне в грудь обратно. И теперь эта масса колыхается, словно загустевшее море, каждый раз, когда я вспоминаю тот твой взгляд. Ты повернулся ко мне... И, да, это был первый раз, когда я увидел тебя испуганным. Ты позволил своим черным как космос зрачкам расползтись по светлой голубовато-серой радужке, позволил дыханию на миг сорваться, позволил легкой дрожи пройтись по твоим плечам и, я почти уверен, мурашкам - вдоль позвоночника. А хотя, черт тебя знает, Базз. Волоски у меня на руках поползли вверх, когда ты спросил: "Ты видел это, Нил?" Мне было настолько не по себе, я не нашел ничего лучше, кроме как тявкнуть "нет" и убраться на свое спальное место. Ты еще минут десять сидел неподвижно, а потом тоже лёг. Я пожелал тебе приятных снов, а ты не ответил. Вскоре ты уже похрапывал, но как-то тревожно, а я так и не уснул. И дело не только в том, что гадостный запах лунной пыли стоял поперёк горла, что было светло и холодно и что звук работающих насосов лез в уши. Мне хотелось подняться и, как ты, тоже взглянуть на Землю. Мне будто хотелось убедиться, что она на месте, ждёт нас. Останавливало лишь то, что я бы разбудил тебя. Боюсь, дело было в том, что я чувствовал что-то. Что-то - то самое, что ты "видел". Это было очень странно, похоже на увлекательный, долгий и запутанный сон, мгновенно после пробуждения потерянный и забытый. Забытый, но оставивший чувство сопричастности, которое все утро сбивает тебя с толку, и ты будто бы находишься в другом мире, чья связь с реальностью трещит по швам, куда бы ты ни посмотрел. Я пытался уснуть, проваливался в полудрему и тут же резко просыпался от безотчётного опасения, что я куда-то опаздываю. Мне всё казалось, что до звонка будильника остаётся одна минута. Но он так и не прозвенел. Потом я бросил это изматывающее занятие и стал избавляться от этого "чувства сопричастности", от которого у меня холодело во рту. Я методично вспоминал город, в котором родился, жену, сыновей, мои боевые вылеты в Корейской войне, особенно тот, последний, в котором был сбит. Сам не знаю почему, но меня больше всего успокоило воспоминание о том, как мы с тобой, за несколько месяцев до нашего исторического полёта, в Сьерра-Бланка в Техасе занимались полевой геологией. Это делалось в расчете на то, что каменистые холмы похожи на лунные пустоши. Чтобы всё было похоже на правду, мы работали там одни, хорошо хоть не в скафандрах. Это был, наверное, единственный день, когда мы действительно были одни, без сотен людей вокруг. Ты тогда ещё думал, что будешь первым на Луне, а потому светился благодушием и довольной покладистостью и каждым своим словом и жестом словно бы заглаживал передо мной свою вину. Будто бы мне было до этого хоть какое-то дело, Базз. Поверь, для меня это было просто рабочим моментом, если бы ты был первым, меня бы это нисколько не смутило. Но, с другой стороны, если бы я долгие месяцы готовился стать первым, а потом меня бы этого лишили, просто потому, что я дальше сижу от выхода... Ладно, не в этом дело. Тогда, в Техасе, ты так разошелся, что был настолько предупредительным, что мне было немного смешно. И очень приятно. Я знал, что с тобой я не пропаду. Что с тобой ничего не страшно. Это было здорово. Ты старше меня всего на полгода, но ты напоминал мне отца, который очень хочет понравиться приёмному сыну. Кажется, мы пообещали забыть об этом, но помнишь, как мы познакомились? Я был отобран во вторую группу астронавтов шестьдесят второго года, а ты в третью, шестьдесят третьего. Таким образом, мы будто учились в школе и я был на класс старше. Мы редко пересекались. Чаще всего - на совместных занятиях, на учебном полигоне НАСА в Калифорнии, где пилотировали всякие экспериментальные чудо-леталки, которые никогда не покинули бы пределы штата. Помнишь эту штуковину вертикального взлета, которую разнообразные шутники называли то каракатицей, то костлявым НЛО, то летающей кроватью? А черт с ней, мне больше нравился ты в том году. Глаза у тебя были более синие, волосы светлые и сам ты был ничего. Мы тогда были почти друзьями, не то что сейчас. Потом на долгие годы наши дороги сильно разошлись, а потом снова соединились, но уже только как пилота и командира. Но тогда, в шестьдесят третьем, я будто бы нравился тебе, да? Ты всё звал меня, когда будет увольнительная, отправиться в город и выпить пива. Я всегда жутко веселился от этого приглашения и соглашался, но мы никуда не отправлялись. Отправились только тогда, когда Джона Кеннеди убили. Тогда все были чертовски убиты. Мне было жалко его до слез. Я тогда, знатно напившись, полез к тебе, а потом мы решили забыть про то, что было и чего не было. Когда ты проснулся, всё было хорошо. Ты даже немного повеселел. Мы взлетели, реактивной струёй повалив наш флаг. Мы провели на Луне двадцать один с половиной час, а потом улетели навсегда. И куда дольше, чем это "навсегда", на Луне пролежат наши следы и наш мусор, забавно, да? У тебя не было чувства, будто мы покидаем если не дом, то место, на котором пережили много невзгод и лишений, которые и составляют людскую жизнь? У меня не было. Оно у меня появилось теперь, когда я вспоминаю, и мне тоже хочется напиться. Но я никогда не стану этого делать. Помнишь, как удивительно было увидеть Коллинза? И как трудно было поверить, что все эти годы и тысячелетия, что мы провели на Луне, этот одинокий парень ждал нас, вертясь в невесомости по орбите? И как удивительно спокоен он был? А как было здорово свалить управление корабля на Коллинза, снять, наконец, скафандр и просто отключиться? Наш "Аполлон-11" казался мне уже домом. А от мыслей о том, какой прекрасный, прекрасный дом, огромный, просторный, живой и теплый дом ждёт нас впереди, мне хотелось просто умереть от счастья. Этот дом зазывал нас всеми возможными средствами, в том числе поздравлениями от самых больших политиков, да и вообще, миллиардами голосов, что мы не слышали. Скучать на обратном пути нам не пришлось, мы только и успевали сменять друг друга на трансляциях, в которых рассказывали о нашем житье в невесомости. На восьмой день полёта мы упали в Тихий океан, и всё закончилось. Закончилось всё космическое, и началось, и продолжается и, постепенно затихая, будет продолжаться вечно всё земное. Все эти торжественные встречи, мировые турне, интервью, парады, поздравления. Мы были более яркими звёздами, чем те, что мы не видели с Луны. Вернее, звездой был я, а ты и Коллинз для большинства людей были лишь моими спутниками на орбите. Моё имя будут помнить во всём мире, а ваши - вряд ли за пределами Америки. Прости, но ведь всё действительно так. Мы можем грустить, потому что всё закончилось, и улыбаться, потому что это было. Мы с тобой слишком ценные кадры, чтобы разбазаривать нас, поэтому тебя и отправили в Калифорнию, а меня в Цинциннати, чтобы сохранить нас для будущих поколений. Вот я и подошёл к цели моего письма. Да уж, нескоро. Но я не знаю, в каком ты состоянии, друг, а потому подумал, что будет не лишним освежить твою память перед тем, что я расскажу тебе дальше. Для начала, я спрошу тебя, можешь ли ты с уверенностью ответить, кто был первым человеком в космосе? Советский человек по фамилии Гагарин или не менее советский человек по фамилии Титов? Если этот вопрос кажется тебе странным, то тогда я совсем не понимаю, что произошло. А если ты тоже затрудняешься с выбором ответа, то я хотя бы не одинок. Я не могу быть одинок, ты со мной, я это знаю. Теперь знаю. Но я не знаю, что именно ты видел на Луне. Я никогда не спрашивал тебя об этом, хоть видел иногда по твоим беспокойным глазам, что не против это обсудить. Я не спрашивал, потому что понимал, что услышу от тебя что-то, что пошатнёт мои основы мироздания. Теперь мне это не страшно, поскольку мои основы расшатаны в хлам этим коммунистом Германом Титовым. Ты, наверное, знаешь, что в конце этой весны я ездил в Советский Союз? Изначально меня пригласили туда для участия в конференции Комитета по космическим исследованиям. Мне не очень-то хотелось туда ехать, но что поделать? В результате этот трехдневный визит в Ленинград растянулся больше, чем на неделю, в течение которой я побывал в нескольких городах и вообще, черте где только не побывал. Конечно, всё было здорово, я был окружён вниманием по высшему разряду, меня всюду сопровождали советские космонавты, но в этом и беда. В этой со всех сторон дружеской обстановке я должен был следить за каждым своим шагом, жестом и словом. Эти коммунисты здорово меня измотали. Уж очень вокруг меня их было много, и все такие сильные, уверенные, воинственные. Каждый считал своей обязанностью задать какой-нибудь вроде бы забавный, но с подтекстом вопрос, а я должен был отвечать, умно и непринужденно. А потом, представляешь, они потащили на меня на какое-то Обское море, на пикник, где на костре варили похлёбку в огромном котле, короче говоря, кошмар. Это было всё равно что слетать на Луну, только опаснее. Германа Титова я встретил в Москве. Этот день, как я всеми силами надеялся, был моим последним в Советском Союзе, и на следующий я должен был улететь. Было это четвертого июня. Я пообщался с достаточным количеством космонавтов, но самого первого не видел. Сейчас, если я спрошу любого на любой улице, кто был первым в космосе, мне, возможно исказив произношение до неузнаваемости, ответят, что Гагарин. Юрий Гагарин, верно? И сейчас ты либо сочтёшь меня сумасшедшим, либо хлопнешь рукой по столу, отбив себе пальцы, и радостно скажешь, что ты так и знал. Четвертого июня тысяча девятьсот семидесятого года на не совсем официальной встрече я познакомился с первым советским космонавтом, известным на весь мир героем и достоянием человечества. И его звали Герман Титов. Он был невысоким, темноволосым и восхитительно голубоглазым. У него был приятный голос, безукоризненные манеры и ему было тридцать пять лет. В тот момент я был уверен, что именно его видел на сотнях фотографий и во всех газетах девятью годами ранее. Что он первым слетал в космос семнадцатого августа шестьдесят первого года. Именно этот космонавт испортил наши надежды и наш старик Джон Гленн не стал ни первым, ни даже вторым. Встреча с Титовым была скромной. Фотографий почти не делали, присутствовали какие-то люди, но той толкотни, что клубилась вокруг меня всю неделю, не было. Не было даже переводчика. Титов говорил по-английски. Отвратительно говорил, но я его понимал. Впрочем, разговор наш длился от силы минуту. Нас представили друг другу и всё. Он улыбнулся мне, но не так, как все остальные коммунисты. Знаешь, Базз, мне сразу же показалось, что он как ты. Что он тоже видел и знает что-то такое, о чем никому не может сказать. Глаза у него были голубые, но потерянные. Грустные, даже какие-то не то что бы пустые, но опустевшие. Потерявшие свет. Мне подумалось, что если бы у Земли были глаза и если бы она очень хотела, чтобы мы вернулись из космоса, она смотрела бы именно так. Этот Титов... Помнишь, я упомянул о "чувстве сопричастности"? Идиотская формулировка, но ладно. От Титова этим чувством прямо веяло, как от ожившего образа супергероя. И именно в тот момент, когда я, как дурак, стал от него с глупой улыбкой пятиться, я почувствовал запах проклятой лунной пыли. В первый раз с той минуты на Луне. Чёртова пыль засела у меня в предсердиях, и тогда, чем ближе ко мне подходил этот космонавт, тем сильнее я ощущал, что она прямо таки скрипит на зубах. Я не расчихался, но на глаза у меня, как результат естественной защитной реакции, навернулись слёзы. Титов был как ты, Базз. Он знал что-то, что-то видел. И если ты никогда, кроме того единственного раза, не пытался меня в это втянуть, то Титов меня даже не спрашивал о желании приобщиться к космическим тайнам. Спросил он только одно. Я не помню точной формулировки его исковерканного вопроса, но он спросил что-то безобидное. То ли: "Не видели ли вы там ничего странного, мистер Армстронг?" То ли: "Не кажется ли вам, что вы вернулись другим человеком?" То ли: "Вы никого там не встречали?" Может быть, всё вместе он и спросил. Тебя бы на моё место, Базз, вы бы с ним мило и продуктивно поболтали. А мне стало нехорошо. Действительно плохо: закружилась голова и в ушах зазвенело. Это было то чувство, будто моя реальность распадается. Это не болезненно и не страшно, но это как-то не по-человечески, не так, как мы привыкли. Будто в тот момент я проснулся рядом с Титовым от долгого тяжёлого сна. Проснулся, свесил ноги с кровати, но не вернулся сюда. Просто сижу, будто не с этой Земли, и не понимаю, как здесь могло произойти то, что случилось во сне. Ведь не могло. Но ведь это было, я уверен в этом на все сто процентов... Короче говоря, я кое-как взял себя в руки, армейским способом досчитал до четырёх, улыбнулся и спросил, почему Титов не спросил об этом Гленна, ведь они виделись и чуть ли не под ручку гуляли по Нью-Йорку в шестьдесят втором, когда Титов приезжал в Америку с официальным визитом, чтобы поучаствовать в вечернем шоу, походить по музеям и постоять рядом с Джоном Кеннеди. И знаешь, что он мне ответил? Растерянности в его глазах прибавилось, и он, черт бы его побрал, сказал мне, что никогда не бывал в США! В Америку ездил второй советский человек в космосе, Борис Волынов. Базз, я чуть не развалился прямо там. Мое сознание смутилось, будто его поймали на вранье. Как пойманная за руку воровка, мой мозг покраснел и заплакал. А потом медленно, прямо скрипя, согласился с тем, что Титов никогда не бывал в США, а рядом с Джоном Кеннеди на той кинохронике, на которой я сотню раз видел Титова, на самом деле возле президента стоит совсем другой человек. Мой мозг согласился с этим, но уверенности в памяти мне не предоставил. И тогда Титов просто добил меня. Он, словно хитрый, умудренный опытом борьбы с преступностью детектив, поймав подследственного на одном неаккуратном слове, стал тянуть за эту ложь. Клубок стал разматываться, и я полетел под откос. Титов спросил, не знакомо ли мне имя Юрия Гагарина. Я вовремя прикусил язык, чтобы с кривоватой светской улыбкой не выдать, что прекрасно знакомо. Прикусить-то я прикусил, но так и остался стоять молча, то и дело сглатывая и ни о чем не думая. Мне было страшно подумать. Понимаешь, Базз? Я одновременно знал, что Юрий Гагарин великий герой и первый человек в космосе, но вместе с тем я понятия не имел, кто такой Юрий Гагарин. Так ничего и не сказав и не попрощавшись, я чуть ли ползком ушёл от Титова, а потом честно сказал моему сопровождающему, что мне плохо и что мне необходимо отдохнуть. Базз, ты спросил у меня: "Ты видел это, Нил?" Я сказал, что не видел. Мне и в тот день ужасно хотелось ничегошеньки не видеть. Поэтому я пошёл в ванную и встал под воду. И стоял так до тех пор, пока в голове чуточку не прояснилось. В принципе всё было в порядке. Просто я не должен был ни под каким предлогом касаться в своих мыслях Титова, Гагарина и вообще всей советской космонавтики, иначе бы это грозило мне ещё одним тектоническим разломом. Конечно, советские космонавты были сотнями нитей и ассоциаций связаны с космосом, а космос с астронавтами, а значит, и со мной. Получается, мне было вообще противопоказано думать. Знаешь, Базз, это было не так уж сложно. У меня была с собой книга этих бестолковых рассказов Сэлинджера, и я погрузился в течение так внимательно и плотно, что и впрямь ни о чём другом не думал. Я не спал ту ночь. Поэтому, когда я оказался на следующий день в самолёте, я понял, что, во-первых, усну и ничто меня от этого не спасёт, а во-вторых, избегать собственных мыслей не получится. Я махнул рукой на своё психическое здоровье и обратился прямо к имени Юрия Гагарина. Это так удивительно - быть полностью уверенным в двух противоположных вещах. Да, я не знал Юрия Гагарина. Да, я видел его фотографии в газетах, слышал его имя. А что тогда с Титовым? Он первый человек в космосе, он на месте Юрия Гагарина. Но при этом он второй в космосе, он провёл там сутки и сделал семнадцать оборотов вокруг Земли. И поэтому он стоял рядом с Джоном Кеннеди во время своего официального визита. Рядом с Джоном Кеннеди, который был убит полутора годами позже... Базз. А потом я оказался уверен в ещё одной вещи. На месте Титова в том же шестьдесят втором году стоял Борис Волынов. Второй человек в космосе, проведший на орбите сутки и сделавший семнадцать оборотов вокруг Земли. Но это ещё не всё, дружище. Тот Джон Кеннеди, рядом с которым стоял этот похожий на ястреба Волынов, не умер. Джон Кеннеди, тридцать пятый президент наших с тобой Соединенных Штатов, не был застрелен в Далласе. Он был переизбран на второй срок в шестьдесят пятом. В шестьдесят девятом президентом стал наш приятель Ричард Никсон. А Джон Кеннеди и сейчас является видным конгрессменом Демократической партии. И он тоже нас встречал и поздравлял, когда мы вернулись с Луны. Он улыбался. Он был таким хорошим. Он всегда был моим любимым президентом, я даже сказал ему об этом, на что он рассмеялся и сказал, что очень горд. Всё это я понял, вернее, вспомнил, никогда раньше об этом не слышав, когда самолёт взлетал. А потом, Базз, я подумал о том дне, который действительно был. О том ноябре шестьдесят третьего, когда моего любимого президента убили и мы с тобой пошли напиться, после чего я стал приставать к тебе, потому что ты всегда мне нравился... Базз, этого не было. Между нами совершенно ничего не было. Это в моей голове окончательно перестало укладываться. Кроме того, я очень устал, а потому провалился в сон. И вот тут-то я вспомнил главное. Уверен, это именно то, что ты видел и что я лишь смутно припоминал. Мой сон не был похож на телефильм. Он и на сон-то не был похож. Просто мой способный на гораздо большее, чем я от него ожидаю и чем я могу понять, человеческий мозг сжалился надо мной и все рассказал. По его словам, по тем отрывистым смазанным картинкам, что он мне показывал, я понял, что это случилось, когда я стоял у кратера Литл Уэст. Я увидел, у меня появилась вторая тень. Тень совсем незаметная, мечущаяся, вертящаяся, тень не от солнца. Я повернулся к источнику этого зыбкого света. Ох, Базз, если ты видел всё это по-настоящему, то я даже не знаю. Я увидел нашу по пояс потонувшую в густом и коварном мраке Землю. Она была так прекрасна. Синяя и белая, в узорах из облаков, кое-где с зелеными точками на боках. Я сотню раз успел подумать, как же сильно люблю её. Яростный, долгий и стремительный свет шёл не от нее. Это была комета, верно? Огромная гадина размером раз в пять поменьше Земли. Как же она полыхала, боже мой. Ярко-желтым светом стоваттной лампочки, поднесённой прямо к глазам. Сама она была круглой. В центре свет превосходил все границы яркости, а ближе к краям приобретал оранжево-огненную шерстяную насыщенность. Хвост кометы тянулся на полкосмоса. Газовый хвост был таким же желтым, а тянущийся чуть в стороне пылевой - зеленоватым. Казалось, что комета еле тащится. Конечно, это было иллюзией, но мне было не до расчета скорости света и расстояния. Одно то, что невиданная комета появилась из тьмы вселенной за какую-то пару минут, уже говорило о ее невероятных скоростях. Разве такие бывают, Базз? Это ведь даже не скорость света, это в миллионы раз больше. Даже если такое и бывает, то как такое бедствие занесло в нашу худо-бедно подчиняющуюся законам физики Солнечную систему? Я смотрел на это светопреставление и не мог поверить. Разумеется, как вообще в подобной ситуации можно поверить глазам? Еле передвигая ставшие внезапно очень тяжелыми ноги, я пошёл к тебе. Ты стоял возле лунного модуля и тоже смотрел на Землю. Я услышал, что ты пытаешься связаться с Землей. Голос у тебя был такой спокойный. Впрочем, он и у меня был холоднее льда, когда я сказал тебе, что помехи всё глушат. Так и было, Базз. Я подошёл к тебе и мы стояли рядом. А комета тем временем подобралась непростительно к Земле. Такое совпадение, что сумасшедшее небесное тело угодит прямо в нашу планету, было ничтожно маловероятно, но я почему-то не сомневался, что именно так и произойдет. Именно так и вышло. Рядом с нежно-лазурным боком земли комета чуточку притормозила, но лишь для того, чтобы, встретившись с атмосферой, разгореться настолько величественно и ярко, что мне пришлось закрыть глаза. Но мне и через превратившиеся в светлую сеточку вен и капилляров век было видно, как яркий игольчатый круг кометы превысил размеры планеты. Было тихо. В космосе нет звуков. Мне, наверное, было бы легче, если бы я услышал грохот взрыва. Но я слышал лишь потрескивание помех и собственное дыхание. Свет стал таким ярким, что веки от него не спасали, я не выдержал и отвернулся. Тут же, будто мне вдогонку, о Луну ударилась мощнейшая взрывная волна. Меня поволочило по грунту, тебя тоже, да? Я тебя не видел, поскольку пыль поднялась столбом и заметалась, как при торнадо. Это длилось секунды три, потом я завалился в неглубокий кратер. Пока я судорожно пытался оттереть пыль со стекла шлема, взрывная волна затихла. Поднятая на Луне буря скоро улеглась. Я вылез из кратера, слыша, что у меня в скафандре что-то нехорошо громыхает. Наша Земля... Она немного сместилась вбок, впрочем, это уже была не она. Это был кипящий золотой смолой кривой обрубок, напоминающий сдутую и сбитую в комок шину. К Земле всё ещё тянулись хвосты комет, и потому и наша Земля напоминала комету. Она двигалась. Это как ударить бильярдным шаром шар для боулинга, верно? Наша Земля катилась в сторону, а мне на секунду показалось, что она падает вниз... Импактное событие, так это называется. Планета горела и кружилась, над желтым заревом вертелись черные разводы, перемешанные с красными кляксами. Но я не один. Это первое, что я нашёл, чтобы успокоить себя. Тебя, Базз, я увидел издалека. Тебя отнесло взрывом на порядочное расстояние, по стеклу шлема пролегла трещина, но разгерметизации не произошло. Твой скафандр был разорван о камень в области живота, но тебе это, вроде бы, особых повреждений не нанесло. Наш модуль снесло взрывом, он завяз на дне другого кратера. Связь между нами каким-то чудом держалась. Но о чём мы могли говорить? О Коллинзе? Нам не нужно было озвучивать предположение о том, что "Аполлон-11" разрушен. Даже если Майкл был жив, он бы не смог наладить управление. Он протянул бы дольше нас, но какая разница? Ты это помнишь так же, как и я, Базз? Как мы стояли, молчали и смотрели на нашу родину, которая, медленно отходя от взрыва и холодея, постепенно темнела и продолжала вертеться? Кислорода нам должно было хватить ещё часа на три. Ты первый об этом вспомнил. Мы отправились к нашему модулю. Он был безнадежно разрушен. Больше часа мы пытались поднять его, у нас это даже в некоторой степени получилось. Но говорить о том, чтобы забраться внутрь, загерметизировать двери и включить подачу кислорода, не приходилось. И ведь, Базз, к нашей чести мы не паниковали, не впадали в отчаяние или в истерику... Это был просто шок. Шок и иллюзия того, что нам есть чем заняться: пытаться реанимировать модуль. Рано или поздно должно было стать понятно, что это невозможно. У нас оставалось ещё полчаса. Полчаса, поезда под откос. Просто сидеть и ждать смерти? Я предложил пойти прогуляться. Какой толк был экономить кислород? Ты кисло улыбнулся и согласился. Мы пошли, медленно передвигая ноги. Связь временами пропадала, но потом вновь проклёвывалась. Ты рассказывал мне про Нью-Джерси, милый мой. Рассказывал, что твоя мать носила в девичестве фамилию "Луна". А я находил в себе что-то, что позволяло мне улыбаться. Всё уже было решено. Остались только ты и я. Теперь действительно единственные друзья во вселенной. Единственные люди. Может быть, еще Коллинз, но он не в счёт. Он слишком далеко. В таком случае я решил, что будет забавным и правильным сказать, что я люблю тебя. Это не было правдой, не обольщайся. Ты мне нравился, да. Я считал тебя классным парнем. Тогда я просто хотел сморозить что-нибудь весёлое и глупое. Раз уж мы остались одни, кого ещё мне любить? Ты послал меня куда подальше и правильно сделал. Потом ты стал задыхаться. Я дышал нормально, и, хоть заставлял себя не трудиться над этим, как можно реже и тише. Должно быть, твой скафандр и система жизнеобеспечения сильнее повредились при твоем падении. Кроме того, ты дышал полной грудью, ты говорил больше. Ты сказал мне, чтобы я оставил тебя одного. Ты хотел помолиться. Вот и всё, полковник Олдрин. Прощайте. Не забывайте писать мне в свободное время, когда не будете ловить за хвост сияющие кометы. Когда я подошёл к тебе, ты уже был без сознания. Ты не упал, из-за скафандра ты так и остался в вертикальном положении. Так что, Базз, для тебя на этом всё и закончилось? Что последнее ты помнишь? Что в глазах темнело от нехватки кислорода? Или что-то ещё? Может быть, когда ты последний раз попрощался со своим господом и попросил о спасении, ты вдруг встрепенулся и понял, что стоишь у лунного модуля и перед тобой синеет твоя Земля? Что-то я сомневаюсь, что всё было так просто. Знаешь, что было со мной? Откуда тебе знать. Держу пари, тебе интересно. Может быть мне пообещать тебе, что я расскажу тебе остальное только тогда, когда мы встретимся? Ладно, парень, расслабься. Мне и самому интересно рассказать. Я постоял возле тебя некоторое время. Умереть рядом с тобой было бы здорово. Я подумал о том, что, возможно, через миллиарды лет нашу несчастную планету заселят новые динозавры и однажды они полетят в космос и сюда, на Луну, и найдут нас с тобой рядышком. Такая романтичная история облетит все газеты, если у них, конечно, будут газеты. Но я решил не давать лишних поводов для пересудов и пошёл вперед, дыша по глоточку и смотря себе под ноги. Наверное, я шёл долго, но кислород всё не заканчивался. А потом я увидел его. Будто бы рука господа подняла мою голову и направила в нужную сторону. Ты можешь мне не поверить, Базз, я не буду спорить и с тем, что всё дальнейшее было лишь галлюцинацией, подаренной мне моим голодающим без кислорода мозгом, было сном, но рассказываю лишь то, что видел. А увидел я стоящую невдалеке у груды камней фигуру. Честно сказать, сначала я подумал, что это ты очухался и каким-то образом обогнал меня, что ещё мне было думать? Но потом я подошёл ближе и рассмотрел, что это был человек в космическом скафандре, только не в таком как у нас, белом, а в оранжевом. Правда, не совсем это был скафандр. Он весь выцвел и рыжим был только местами, на складках. Скафандр был истрёпан и изорван, словно в нем прошли, продираясь сквозь терновник, тысячи миль. Через прорехи было видно тело того, кто находился внутри. Но до прорех мне не было дела. Ведь на скафандре, как и полагается, присутствовал шлем. На шлеме этого парня угадывалась бурыми крупными буквами надпись "СССР". Коммунисты и здесь нас обогнали, Базз. Но дело даже не в надписи. Стекло на шлеме было разбито. По краям торчали ступившиеся осколки. Несколько этих стёкол вросли в лицо или, скорее, в морду того, кто был хозяином этого скафандра. Я тебе скажу, кто это был. Юрий Гагарин, я сразу его узнал. Сейчас я уверен в двух правдах. По одной из них, первым в космосе был именно Юрий Гагарин. Я уже знал об этом, когда видел во мчащемся к Америке сквозь тропосферу самолёте свой сон и воспоминание. Поэтому в моём воспоминании, которое я увидел впервые, я узнал Гагарина. Хоть узнать его было трудно. Его кожа была ало-коричневой и бурой, в ней будто бы светились маленькие вкрапления светлячков. Его знаменитое лицо угадывалось, благодаря расположению бровей, век и скул. Но это было уже не лицо человека. Оно больше напоминало вырезанную из коричневой коры старого дуба маску. Кроме того, эта маска была не как нормальное лицо, а почти плоской. Вместо рта у него образовалась странная узкая пасть, напомнившая мне батизауруса, которого я видел на картинках. Как раз вокруг исписанной тонкими шрамами пасти торчали осколки битого стекла. Знаешь, что я подумал в тот момент? О единственном рациональном объяснении. Хотя, к черту рациональность. Я подумал, что коммунисты опередили нас и забросили Гагарина на Луну, поэтому он и умер при трагической авиакатастрофе. Вовсе он не умер, а был, как самый опытный и подходящий, отправлен на Луну. Но что-то пошло не так, и он остался здесь. На Земле его потеряли и объявили погибшим героем, а он тут, возможно, упал на камни и повредил скафандр. И то, что я вижу - это результат воздействия на человека атмосферы Луны. Так я думал, пока это чудо не подняло заросшие черной плесенью веки и не посмотрело на меня. Как ни странно, глаза у него были совершенно человеческие, светло-голубые, только разросшиеся почти на всю глазную прорезь. Как будто ему под веки подсунули лепестки ирисов. Однако взгляд был вполне осмысленным, только каким-то усталым и безразличным. Этими глазами он поблуждал по мне, а потом словно нашёл то, что искал. Он посмотрел мне прямо в глаза. Нет, прямо в душу. Действительно куда-то внутрь, потому что именно там, там же, где засели частички лунной пыли, я услышал его. У него не было голоса, вернее, это был не совсем голос. Хотя бы потому, что он говорил не на английском и не на русском, вообще ни на каком, но я понимал его. И движением мысли мог ответить. Если бы я отвёл глаза, эта связь бы прервалась, но сомневаюсь, что я мог бы отвести. Он спросил у меня, кто я. Я ответил, что американский астронавт. Он спросил, как я сюда попал, и я ответил, что мы прилетели на Луну на "Аполлоне-11". Он спросил, кто это "мы"? Я ответил, что ты умер, Базз. А потом я решил, что тоже могу поспрашивать его. Я спросил его, не Юрий ли он Гагарин. Он согласился, но как-то невнятно. Тогда я спросил, что с ним случилось. Он ответил: "Они забрали меня". Тут я, надо сказать, немножко растерялся. А потом спросил, кто именно забрал. Он сказал мне, что его забрали звёзды. Но потом он будто бы спутался с ответом и сказал, что не знает их. Он сказал, что услышал, как они его зовут, когда он впервые оказался в космосе. Его связь Землей прервалась, и он услышал в своей голове, так же, как я сейчас его слышу, что они его позвали. Они сказали ему, что он прекрасен, и что они уже любят и забирают его, чтобы сделать одним из них. Чтобы он был их королём и чтобы они отдавали ему свою нежность. Он тогда ещё был коммунистом и потому ответил им, что отказывается. Они не расстроились, но сказали ему, что его планете суждено погибнуть после того, как она восемь раз обернется вокруг своего солнца. И что он - единственный, кого они могут и хотят спасти. Спасти, сделав таким, как они. Тогда он спросил, почему бы им не спасти всю планету. Они сказали ему, что, если он хочет, они сделают это, но только с его помощью. Базз, я не знаю, насколько убедительны были эти ребята, но Гагарин послушал их и пошёл у них на поводу. Думаю, они просто задурили ему мозги, это было добровольное похищение. Гагарин согласился стать таким как они, чтобы спасти Землю. В тот момент, когда я встретил его на Луне, он был на полпути этой метаморфозы. Он ещё не был таким как они и ему была подвластна лишь малая толика их способностей. Но и человеком Гагарин уже не был. Ему не нужно было спать и жить, но ему всё ещё нужен был смысл жизни. Этим смыслом стало спасение Земли. Правда, потом Гагарин сказал мне, что он уже догадался и понял, что к чему. Они это уничтожение Земли и подстроили, чтобы дать ему эту самую цель в жизни: спасти планету. А спасти её он сможет только тогда, когда полностью станет таким как они. Базз, это всё звучит очень похоже на бессмыслицу, но, клянусь, всё так и было. Я напомнил мистеру Гагарину, что только что на его глазах Земля была таки уничтожена, а он для её спасения ничего не предпринял. А он уверенно сказал мне, что это испытание. Так и сказал. Мне даже почудилось, что я услышал его голос по-настоящему. Он сказал, что это испытание, и он должен сам догадаться, как его пройти. И только когда он справится, он пройдет через ворота. К ним. А это уничтожение Земли он видел уже много раз. Я спросил, как это возможно, а он сказал, что он очень давно здесь. И что он уже научился искажать пространство и создавать чёрные дыры. Таким образом он перемещается во времени и смотрит на уничтожение Земли, он уже сбился со счета, какой раз. Не то что бы я ему поверил, но я уточнил, смотрит ли он на одно и то же событие. Он сказал, что да. Мне было трудно это понять, я попытался объяснить ему, что он не сможет изменить то, что уже произошло, но в результате сам запутался. Между тем, я заметил, что всё еще дышу, спросил его об этом, и он подтвердил, что это его заслуга. А потом я не подумал и сказал, что он, Юрий Гагарин, умер в больше года назад, разбился на самолёте. Его это удивило. Действительно удивило, хоть до этого я и не думал, что на его одеревеневшем лице могут отражаться эмоции. Он попросил меня рассказать всё, что я знаю о его гибели, и я рассказал. А еще я рассказал ему ту, вторую правду, в которой первым космонавтом был Герман Титов, о Гагарине никто не слышал, Джон Кеннеди не был застрелен в Далласе и между нами, Базз, ничего не было. О последнем я, конечно, умолчал. Всё это заставило Гагарина надолго задуматься, он даже глаза отвёл, отвернулся от меня и стал смотреть на порыжевшую Землю. Не знаю, каков был масштаб его умственной работы и как много он прошёл за это время, но потом он повернулся ко мне. Мне показалось, что он и впрямь сделал что-то выдающееся. Его темнее посиневшие глаза стали ещё больше похожи на лепестки ириса. Потому что на глубине зрачков загорелись жёлтые точки. Словно огоньки маяка на другой стороне ночного озера. Я подумал, что Гагарин стал больше похож на них, кем бы они ни были. А он спросил, уверен ли я в Германе Титове. Вот такой вот вопрос он мне задал, пока огоньки его глаз бликовали в осколках, вспоровших его рот. Я вспомнил мою встречу с Германом. Его потерянные, похожие на твои, глаза, его вопросы, сути которых он не видел, но чувствовал, его вопросы о Юрии Гагарине и "чём-то таком". Да, Титов явно был в этом замешан. Если Гагарин заставлял нашу планету проживать одно и тоже десятилетие снова и снова... Хотя, нет. Земля не скользила назад по времени, это только Гагарин... Хотя, я не знаю, Базз. Правда не знаю. Но что я точно знал, так это что Герман Титов, заставивший меня всё это пережить и, если рассудить, отправивший меня, пусть и не нарочно, сюда, к Гагарину, был в этой истории замешан по уши. Гагарин сказал мне, что я могу ему довериться. Он сказал, что спасёт всех и что знает теперь, как пройти через ворота и как стать одним из них. Он сказал мне закрыть глаза, успокоиться и перевести дух. Базз, паршивец именно это мне и сказал, представляешь? А я это сделал. Он и правда стал сильнее. Я как будто бы не мог больше не сделать того, что он говорил мне сделать. Я ничего не почувствовал. Может быть, Гагарин защитил меня от ощущений перемен, но когда я почувствовал себя вправе открыть глаза, я увидел, что мы вовсе не на Луне. Прошли ли мы через ворота? Вернее, прошёл ли Гагарин, прихватив меня? Не знаю. Но я чувствовал себя совсем слабым. Мёртвым. Будто бы моё тело давным давно мне отказало, но пожеланием высшей силы моя жизнь не смела покинуть отработанную оболочку и сознание работало, правда очень плохо. Мне казалось, что я лежу на чём-то металлическом, вроде бы, на широкой трубе. Вокруг витала какая-то тёмная разноцветная муть, я не мог её рассмотреть. Я слышал голоса внутри. Я не мог ошибиться, это были те самые они, о которых мне говорил Гагарин. Они говорили не со мной, я просто слышал их, потому что был рядом. Они говорили с Гагариным. С тем, чем он стал. А стал он одним из них, но всё ещё не до конца. Он мотался где-то наверху размытой бурой тенью. Он уже был без скафандра, он стал стал намного крупнее и больше не походил на человека. Его голова разорвалась, и, как распушённый хвост кометы, тянулась куда-то вверх, куда мне уже не хватало глаз заглянуть. Они говорили Гагарину, что любят его. Он слушал, но будто бы не замечал. А потом он будто глянул на меня, вспомнил что-то, и сказал, что хочет увидеть своего друга. Он говорил о Титове, потому что они тут же привели его. Это был Герман Титов, только лет на десять моложе, чем тот, которого я видел в Москве. Он пролетел надо мной, словно в невесомости. Он был в сознании, на пару секунд он взглянул прямо на меня, но вряд ли узнал, я был для него просто мёртвым астронавтом. Гагарин частично закрывал мне обзор, поэтому я не видел точно, что происходит. Но по-моему, Титов стоял перед ним и смотрел на него с восхищением и тоской. Может быть, с тем самым, зачатки чего я увидел в его глазах миллиардами лет ранее. Я тогда, в Москве, не понял, что это было. А там, лежа на трубе и рассматривая этот медленно вращающийся задымленный аквариум, догадался. Титов очень любил Гагарина и сильно скучал по нему. Так сильно, что это способно было сдвинуть с места вселенную. Такая сильная нежность сильнее звездной. И недолговечнее, конечно же. Такая большая любовь длится от силы полминуты, а потом всю жизнь медленно угасает. Гагарин смог поймать именно ту горловину чёрной дыры, именно те секунды, когда Титов любил его сильнее всего в бесконечности. Я даже увидел этот момент. Это имело место тогда, когда Гагарин не вернулся. Когда сказал "Прощай, Орёл", а Титов, услышав это... Услышав это, так сильно нуждался в нём, так безумно сильно хотел, чтобы Юра вернулся, что даже они только развели руками и в очередной раз убедились, что маленькие слабые обитатели одной крошечной живой планетки - невероятные создания. Прекрасные, как никакие другие. Гагарин уже был одним из них. Но Титов тридцать секунд своей быстролётной жизни любил его сильнее, чем звёзды любили его. Только тридцать секунд, или даже двадцать пять, большего не дано. Но этого хватило. Хватило, и Гагарин остановился у ворот. И повернул обратно. Он сказал: "Прощай, орёл, живи счастливо". Но они вовсе не простились. Гагарин вернул Титова и вернулся сам в шестьдесят первый. И, насколько я понял, они прожили семь лет вместе. Вместе - это на одной планете, что в космических масштабах - ближе, чем кожа. В шестьдесят восьмом Гагарину всё-таки пришлось уйти, чтобы не дать разогнаться желтой комете. Чтобы проложить её смертоносный маршрут в противоположную от Земли сторону, ему пришлось завершить своё превращение в одного из них. Они добились своего и забрали первого человека в космосе. Орёл остался жить счастливо. Я ведь тоже в некоторой степени "Орёл", именно такой позывной был у нашего с тобой модуля, когда мы впервые коснулись Луны. Всё было хорошо. Я проснулся от мягкого толчка колёс шасси о взлётную полосу. Я прилетел домой. И долго думал, как написать тебе обо всём этом. И есть ли в этом хоть какой-то смысл. Коммунисты у ворот уже давно решили всё за нас.