Звёзды для Титова

Титов снова не мог уснуть. Снова жарился в шершаво-бархатной обертке собственной кожи, хмурился, пытал исстрадавшимися помутневшими глазами потолок и с больным присвистом дышал. Какая это была по счету ночь после того, что случилось? Тридцатая, но это не важно. Главное, что вот уже которую ночь его жена, его Тамара начинала и заканчивала настолько горькими, что разъели бы металл, слезами. Она и сейчас, словно оголодавший черномастный котенок, копошилась у Германа на груди. Сжимала коготками ворот пижамной рубашки и безбожно мочила все вокруг горько-соленой - такой же, как ее чернично-карие глаза, влагой. Повторяла только: «Нет. Не пущу. Не дам. Не полетишь. Не позволю!» Потому она, наверное, и тосковала и страдала так сильно, что понимала: полетит. И никакая сила не остановит. После, как его назвали, «инцидента в открытом космосе», все связанные с этим события строжайшим образом тотчас же засекретили. Ни на телеэкраны, ни в газеты, ни обывательские уши не просочилось ни одного слова. Все хвосты были подчищены. В сложившейся ситуации оказались чертовски правы те, кто запрещал заранее трубить о первом полете человека в космос во всеуслышание. В экстренном порядке была создана чрезвычайная комиссия, но что она могла сделать, кроме как прикрыться «неизученными космическими явлениями»? Через несколько дней после инцидента комиссия собралась в полном составе, чтобы решить главное: лететь ли снова? Главное решили, хоть и не единогласно. Однако все без исключения согласились с тем, что дать мировой общественности узнать о пропаже «Востока-1» - значит не только опростоволоситься на всю вселенную, но и навести на всей планете невероятную панику. А американцы ведь только этого и ждут. У них тоже почти готовы к старту ракеты. И пока русские лидеры будут понуро признавать свое падение, американцы совершат первый в мире удачный полет человека в космос и станут героями истории. Этого допустить было нельзя. В заключительной части собрания слово взял Королёв, за эти несколько тревожных апрельских дней исхудавший, постаревший и измотавшийся. Он коротко, запинаясь и на наподолгу замолкая, рассказал в общих чертах о своих идеях. А именно о том, как нужно модифицировать «Восток», чтобы эта плошка не сошла с курса и ее никуда бы не унесло. Конечно никакого воодушевления этот доклад не привнес. Все без исключения были подавлены. Но даже сквозь подавленность все понимали, что дать американцам шагнуть в космос первым, а американцы этим шансом непременно воспользуются, - это признание своего бессилия и перечеркивание титанического труда последних лет. А значит, решено. Все, что можно исправить и сделать более надежным в аппарате, исправят и сделают. В ближайшее время, в форсированные сроки. Но торопиться не нужно, ведь ошибка будет фатальной. Полетит Титов. Это даже не обсуждалось. А если бы и обсуждалось, если бы кто-то попробовал предположить, что стоит подобрать другого космонавта, Герман бы,наверное, с кулаками на этого предлагателя кинулся. Теперь ему уже никто не ставил в вину его импульсивность и эмоциональность. Теперь все стали яростны и порывисты. Все ударяли кулаками по стулу, терли руками глазами, качали головами и сцепляли пальцы в замок. Все отказывались верить в то, что произошло. Отказывались, и отказ их зиждился на яростной самоотдаче, на утроенных усилиях, с которыми, с отчаянием и болью, бросились все на свою работу. На то неопределенное время, за которое должен был быть подготовлен новый корабль, стыдливо названый все так же, «Восток-1», Германа отпустили в Москву. Конечно, с тем условием, что он и там будет находиться под постоянным наблюдением и каждый день проходить осмотры, испытания и тесты. Герман не должен был разглашать космическую тайну, и он был тверд в этом намерении, но Тамаре все-таки сказал. Титов понимал, что если не расскажет жене все как есть, а будет плести какую-нибудь историю, то в конце концов запутается, перенервничает и расшатает себе психику. Которая и так под угрозой, а она должна и обязана быть крепче титана и осмия. А Тамара пусть уж лучше плачет, чем докучает расспросами. Вскоре Герман не раз и не два пожалел, что рассказал ей. Что наполнил ночи горечью, а дни, в те редкие часы, что был свободен, молчаливыми прогулками, готовыми в любой момент снова сорваться на слезы и упреки. От осознания того, как поступает с Тамарой, Титов мучился только сильнее. Но ни одна пусть даже самая тяжелая тоска и ни одна отчаянная боль не заставила бы его отказаться. Не было ничего, что могло бы заставить его усомниться. Особенно потому, что это отстраненно сказанное космосом "Нет ничего, что я мог бы сделать" драло Титову самое сердце острейшими когтями, действительно до настоящей рези. Даже на осмотрах стали выявлять нехорошую аритмию. Но и это не остановило бы, не задержало на Земле. Титов ненавидел себя за это. Совсем недавно, этой зимой, их с Тамарой первый сын умер семимесячным. После этого Герман чуть было не полетел в космос, и Тамара только и делала, что плакала и переживала. А теперь все по новой. И теперь уже полетит. И если в случае с Гагариным все были уверены, что полет закончится хорошо, то Титова теперь даже не обнадеживали. Это стало считаться дурным тоном. Это стало сродни тому, чем бояться накаркать. И прежде чем сказать, что что-то готово или что что-то хорошо работает, даже самые видные ракетостроители стучали по дереву и поворачивали голову к плечу, делая вид, будто трижды плюют. Герман знал об этом. Знал и в какой-то степени упивался этим всеобщим отчаянием и самоотречением. Он находил в этом мрачную и нетерпеливую удовлетворенность. Как и в том, что может не вернуться. Да, может не вернуться. А потому даже лучше, если несчастная Тамара, перед которой Герман чувствовал себя настолько виноватым, что едва мог смотреть ей в глаза, так вот лучше, если Тамара выжжет ему слезами и разрывными упреками все сердце заранее. Так ему и надо. Пусть будет еще больнее. Ведь тем сильнее хочется сбежать от всего этого. Сбежать в космос. Только там станет легче. Станет понятно. Уж либо "да", либо "нет". Не будет этого проклятого потерянного времени, растраченного между двумя полетами, повисшего в невесомости, застрявшего в черной дыре. Страха не было. Герман пытался задуматься о том, что с ним будет, если и на него повлияют эти "неизученные космические силы", но подобные рациональные мысли свирепо отказывались забираться в голову. Потому что там не было им места. Там была только стервозная обида, только рвущаяся наружу доблесть и все тот же отказ поверить. И боль, и неприкаянность, и пустота. Пустота требовала заполнения. Настойчиво требовала объяснения причин, почему Юра, улетев на полтора часа, навсегда исчез. Понять это можно было только на собственном опыте и на своей бархатисто-шершавой шкуре, только посмотрев на космос так, как смотрел Гагарин. Как смотрел в тот день, того проклятого двенадцатого апреля. Когда Титов, прибавляя шаг, шел за позвавшим его работником. Шел все быстрее, а так и не снятый скафандр становился все тяжелее. К порогу здания костюм состоял из кирпичей и шлакоблоков. Все дело в страхе. В ночном страхе, что так и расхаживал раскаленными змеиными хвостами по спине. Это пот стекал между лопаток. Из желудка в тот момент что-то стремительно выпрыгнуло и режущей горечью обожгло нёбо. Все болело. Все на свете болело, но в те же рушащиеся в прошлое мгновения, все было наполнено крылатой легкостью, несущейся вперед. Герман оранжевым ураганом влетел в тот большой координационный зал, где возле широкого ряда приборов столпились грудой не меньше трех десятков человек. Все были взволнованы, испуганы, прибиты, словно цыплята ливнем. Королёв и Ивановский поочередно вытаскивали друг у друга из рук микрофон и взяв облокачивались всем весом о стол, уравновешивали до ровного и четкого голос и говорили. Говорили все люди в зале, но тихонько. Все были достаточно умны и дисциплинированы, чтобы даже в нештатной ситуации не создавать суматохи и неразберихи. Старательно сдерживаемые слова «Юра», «Кедр» и «Восток» висели в воздухе, трепыхались словно обгорелые флаги. Титова заметили. Королёв, впервые на памяти Германа срываясь на сумбурность, сбивчиво обратился к нему. - Восток сошел с курса. У Юры плохи дела... Мы теряем его. Он не понимает, что говорит, не понимает, что делает. Он должен активировать ручное управление, но он не в себе. Герман, может быть, тебя послушает?.. «Мы теряем его». Только лишь понимание, что Гагарина, похоже, действительно можно потерять, придало Титову сил, твердости и бесстрашия, чтобы он решительными шагами преодолел расстояние и твердой рукой взял тонкую ножку микрофона. - Кедр... - какой-то подлый кусок эпителия в горле подвернулся, словно скомканная стелька. Было больно, словно поперек пищевода встала щучья кость. Чувствуя, как на глаза изнутри наползают ненавидящие воспаленные слезы, Герман вымученно кашлянул. Собственное горло представилось ему черной дырой. Той самой, где пространство искажается и ведет в никуда. Туда же, куда улетает Гагарин. - Юра! Ты слышишь? - Слышу тебя, Орел, - сквозь толстый, тяжелый и плотный, словно иголки старого ежа, слой помех голос Гагарина был едва различим. Нельзя было понять, с какой интонацией он это произносит. Но Герману показалось — со спокойствием. - Юра, бери управление, - Титов поднес микрофон к самым губам. Люди на эту короткую минуту столпились вокруг него, словно испуганные планетки возле остывающего солнца. Все затихли. Кто-то положил на его плечо руку. И хоть это прибавило скафандру веса, стало легче. Титов нашел глазами тоскливый и какой-то голодно-собачий взгляд темных глаз Королёва. - Послушай, код — сто двадцать пять. Введи его на приборной панели и направь корабль к Земле. Юра, возвращайся. - Нет ничего, что я мог бы сделать, - сквозь ворох помех это прозвучало как-то меланхолично и туманно. Даже красиво. Точно так же Блок читал свое "О доблестях, о подвигах, о славе" на старой записи. Блок обманывал. То, как Александр Александрович читал, и то, чем было это стихотворение, - это все расходящийся обман. Блок прочел, но не рассказал. Ему было все равно. А Гагарин никогда не врал, не умел ведь, ему это было не нужно. Он и сейчас не врал. Он просто не хотел говорить всю правду. Об истинной причине того, что с ним происходит. «Что с ним происходит? - протерзался изнутри Герман. Он движется спиной вперед, по направлению к вечной тьме и бесконечности, что его поглотит. Он исчезнет. Он затеряется. И еще миллиарды лет, медленно и плавно разрушаясь, будет путешествовать вместе с космическим ветром, по вселенной. Будет белой чайкой в космическом мусоре. Возможно, он прибьется к орбите какой-то планеты. Какой-то особой планеты, что сохранит его останки для потомков. Для потомков, что через тысячи лет ступят на ту планету. Найдут его. Но не будут знать имени древнего забытого героя, мертвого космонавта. - Юра, перестань, пожалуйста, - Титов провел задрожавшей рукой вдоль щеки и в изнеможении оперся о стол. - Ты же офицер. Вспомни о своем долге. Соберись. Тебя же ждут здесь. Твоя семья, твоя страна, я. Юра, ты меня слышишь? Не может такого быть, что ты не можешь ничего сделать. Нет безвыходных ситуаций. Юра, ты должен вернуться. Ты же обещал стольким... - Титов задохнулся, не вдохнув вовремя перепревший и использованный десятками легких воздух, голова пошла по кругу. Микрофон подхватил из его руки немного пришедший в себя Королёв. Заговорил, быстро и четко. Но Герман не мог его услышать. Он услышал только робкое «Связь с "Востоком-1" потеряна». Потеряна. «Потеряли Юру» - убито констатировал кто-то из команды. Герман отошел от стола, так как завидел неподалеку стул. Стул жалобно застонал под ним, когда он сел и прижал крепко сжатый кулак к своим губам. Пока Титов рассматривал внутренний рисунок своих век, все еще долго стояли, ничего не предпринимая. Кто-то выбегал из зала, кто-то приходил и хлопал дверьми, кто-то говорил по телефону, но небольшая толпа, медленно меняясь, продолжала стоять у микрофона. Никто не решался окончательно уйти или решительно начать что-то делать. Или хотя бы начать решать, что теперь делать. За толпой Герман почти не видел, как Королёва повели куда-то, поддерживая под руку. Медленно, словно тающий снег, люди все-таки разошлись. Отсидевшись, Титов с молчаливым и деловитым спокойствием избавился наконец от костюма, переоделся, напился воды и принялся преследовать тех, кто мог ему что-то объяснить. Объяснений не было. «Неполадка в электронных схемах» и «у Юры помутился рассудок». Разве можно было этим что-то сказать? Впрочем, чего уж теперь... Теперь будет достаточно времени для поиска ответов. Все равно на земле ничего нельзя сделать. И каждая минута утекает сквозь пальцы, каждая минута, с которой Гагарин все дальше... Да, конечно, корабль обеспечит его жизнеспособность, запасов воздуха хватит на десять суток, но... Но что с того? Это совершенно не Герману решать, как использовать эти десять дней, чтобы успеть... Ведь не успеть. Титов понимал, что это всё, конец. Можно хотеть, можно страстно желать и ругаться о своем желании сделать хоть что-то, чтобы спасти его. Но это невозможно. А если возможно хоть что-то, то Королёв сделает все возможное. Через несколько бестолковых, нервных и странных дней, что пролетели как один миг, на заседании комиссии Королёв признал, качнув головой, что «Юру мы потеряли». Он сделал паузу, ведь слушателям понадобилась пара минут, чтобы произнести это "потеряли" про себя. Произнести, услышать, запомнить и вынести стоически. А потом, покривив подбородок, горестно хмыкнув и протерев платком краешек глаза, поднять голову, чтобы слушать дальше. О том, что, как только будет готов корабль, проведется еще один запуск. Титов ощутил мрачное торжество, когда его фамилию назвали как нечто само собой разумеющееся. Конечно, он полетит. Только для этого нужно снова научиться спать, есть, жить и вести себя бодро. Одно только это обязательство дало ему наконец моральное право сразу после собрания завалиться спать на несколько суток. Все предшествующие дни он, словно неприкаянное привидение, впрочем, как многие другие вели себя так же, ходил из комнаты в комнату, боясь остаться в одиночестве. А после того как проснулся, Титов задал себе тот страшный вопрос, который старательно откладывал. "Не этого ли ты хотел?" Герман с полчаса просидел на койке, скребя пальцами глаза и внимательно прислушиваясь к себе. Однозначного ответа он дать не мог. С одной стороны, конечно, хотел. Больше всего на свете хотел стать первым в космосе. И теперь станет. Станет для миллионов людей, как только вернется. Если вернется. Но с другой стороны... Герман не мог измученно не выдохнуть от одной мысли, что он полетит в космос благодаря... Нет, из-за. Из-за того, что Гагарин пропал. Из-за того, что звезды отдали ему свой свет и нежность, а потом, польстившись на его собственные свет и нежность, забрали его самого... Нет, это уже какая-то поэзия. Но Герман не мог. Теперь не мог не связать воедино то, что Гагарин ушел, и то, каким Титов видел его в последний раз. Но еще сильнее - тот поцелуй накануне вечером и ту невозможно долгую ночь, в течение которой Герман о чем только ни думал. Ведь тогда, той мучительной ночью, несмотря на все тревожные, оказавшиеся пророческими сны снаружи, тогда еще была вполне имеющая опору и основу человеческая надежда. Надежда увидеть Юру, когда-нибудь потом. Обнять его, поцеловать, да, стать его другом и просто побыть несколько лет счастливым и успокоенным тем непривычным и неожиданным счастьем, которое возникло из ниоткуда - из глаз Юры, из его имени, кроме которого ни один не радостен звук, из его движений, из его голоса, его сердца и разума. Ничего этого не будет. Без него опустела земля. И прожить теперь придется не несколько часов, а много лет. Ничего. Ничего, это всё просто так. Несущественно. Герман позволил себе дурацкую и неправдоподобную мысль, что влюбился в Гагарина. Это всё запросто объясняло. Теперь это можно было себе позволить. Теперь, когда Юра потерян. "Где он?!" - эта простая, но ужасающая своей откровенностью и ясностью мысль опалила Титова раскаленной опасной бритвой. "Он ведь жив еще? Он в сознании. Все еще в солнечной системе. Не так уж далеко от Земли. Не дальше Луны..." - такие мысли и дальше то и дело посещали Титова, заставляя его на пару минут впадать в ступор и чувствовать, как все внутри сворачивается и стягивается тугими кольцами Урана. Через несколько дней Королёв сам предложил Герману отлучиться в Москву. "Отдохни от всего этого. Приди в себя. Побудь с женой. Я знаю, мы можем на тебя рассчитывать". Конечно можете. Герман отправился в Москву. Первую неделю он пытался улыбаться и выглядеть беззаботным. Тогда ему казалось, что это выматывает больше, чем слезы. Так оно и вышло. По ночам Герман лежал без сна и обнимал Тамару, бессильно сжимая пальцы в ее волосах. Смотрел в потолок и все думал, думал. Все пути размышлений были пройдены. Но некоторые пути упирались в запертые двери. И только лишь в открытом космосе эти двери можно было открыть. Титову казалось в то неспокойное время, что если он не выяснит для себя и на своем опыте, что же все-таки произошло с Юрой, то никогда не сможет жить нормально. Здесь примешивались и еще какие-то подлые и стародавние отголоски зависти. Зависть теперь алела и лилась яркостью. "Он там, а ты здесь". "Он видел, а ты нет". "Он узнал, а тебе невдомёк". Но есть шанс это исправить. Есть шанс отомстить всему космосу за него. Есть шанс доказать, что там нечего бояться. Не столько стать героем, сколько убить дракона. Герман очень этого хотел. Так хотел, что в его сердце не оставалось места страху или даже волнению. Только ожиданию восхождения на эшафот. Ждать пришлось долго. Вплоть до семнадцатого августа шестьдесят первого. Корабль был готов раньше, но полет задерживался по причине такого безумного количества проверок и тестов, что стучать по дереву и плевать через плечо перестали. Титов задолго до августа привел себя в нужную форму. Он действительно улыбался. Все прекрасно знали, что это потому, что так надо. Знал и сам Герман. Однако совершить чудо самовнушения было не так уж сложно, особенно если это ради такой важной цели. К августу он дошел до того, что и впрямь искусственно вырастил в себе хорошее настроение и доверчивую любовь к космосу. Герман ни капли не волновался. Сидя жарким летним днем в кабине "Востока-1", песен он не пел, да и разговоры с Королёвым были сугубо по делу. Но так было даже лучше. По протоколу Титов каждые полминуты отчитывался о своем "самочувствие хорошее, настроение бодрое" и том, что все показатели в норме. Он говорил это настолько уверенно и легко, но в то же время вдумчиво и серьезно, что нельзя было даже предположить, что хоть что-то посмеет выйти из строя. Перед полетом ему советовали сказать "поехали". Он сказал "полетели". Он действительно летел, преодолевая земное притяжение. Чувствовал тряску и давление, но не больше, чем на тестах, которые проходил при подготовке. Герман старательно не отвлекался. Не прислушивался к себе, даже в иллюминатор поначалу не смотрел. Полет проходил успешно. Он бодрым голосом докладывал о приборах, о своем самочувствии, о чувстве невесомости. Помех не было, не было перерывов в связи. Всё было хорошо. Успешно, как в первый раз. Титов видел и Землю, и Солнце, и одну яркую далекую звезду, и черную пустоту космоса. Эта чернота в какой-то момент перестала освещаться. Как только глаза привыкли к тьме, Герман различил звезды. Крупную, разлитую молоком россыпь, но не крупнее той, что свешивалась с небосклона, когда Герман валялся в детстве на траве, закинув за голову руки. Где-то там, в чернейшей пустоте бесконечности прятались и черные дыры. Но они были далеко. Они были теми же звездами, только наоборот. Это элегантное и простое объяснение их природы пришло в голову Германа неожиданно. Он улыбнулся и в очередной раз отчитался "Заре" о своем самочувствии. А потом, в момент минутного отдыха, отпустил себя. Он тайно мечтал сделать это уже тогда, когда услышал в последний раз голос Юры. Герман не собирался отдавать себя звездам, но очень хоть на минуту, для пробы, для эксперимента понять, что чувствовал Гагарин. Поэтому успокоенно вздохнул и прищурился теперь различимым для него звездам. Постарался всмотреться в их пыльное сияние... Ничего не произошло. Возможно потому, что уже через двадцать секунд "Заря" требовательно вызвала его на связь. Титов ответил. Земля из космоса была прекрасна. Но Герман почему-то не чувствовал в душе особого восторга или благоговения. "Это потому что меня слишком застращали перед полетом. Или это потому что я не первый..." Не первый. Второй полет проходил хорошо. Герман не понимал, что вообще могло пойти не так. Ни разу он не сбил своего ровного дыхания. Ни разу не сказал ни одного неверного или неофициального слова "Заре". Лишь на минуту стало немножечко горячо и жутко, когда "Восток-1", проходя через атмосферу, запылал адским пламенем, метеоритом несясь к родной земле. Но Герман знал, что так и должно быть. В нужный момент он катапультировался. Парашют раскрылся. Принес его на полное слепой пшеницы поле. А вскоре прибыла поисковая команда. Радость была совершенно искренней. Людская память легковерна. Она так падка на сиюминутное счастье. Титова все любили, отныне и навсегда он стал символом с голубем в руках. Ну а пока все говорили с ним, поздравляли, спрашивали "как там?" Имя Гагарина не звучало. Даже в голове Германа. Титов сел на военный самолет старшим сержантом. Сошел в Москве майором. Его встречал Хрущев и все остальные светила партии. Там же на мавзолее стоял отец Титова. Там же стояла и Тамара. Снова плакала, что с нее возьмешь. Известие о первом человеке в космосе облетело весь мир. Весь мир был для Титова и все звезды тоже для него. Навсегда, в истории, в сердцах и памяти людей... Прошло очень много лет. Календари под шумок перевалили в своем летоисчислении за две тысячи. Сердечный приступ Германа Титова не был таким уж внезапным. Сердце уже довольно давно и планомерно подводило Германа. Двадцатого сентября оно решило, что с него хватит. Решило и своевольно замерло. Перед Титовым в тот момент был темный потолок, по которому скользили странные серповидные тени. Резь в спрятавшимся у ребер сердце была секундной вспышкой, в течение которой Герману показалось, что он вновь видит тот стародавний сон снаружи, сон о космонавте, плывущем спиной вперед к черной дыре. А потом последний толчок надорвавшегося сердца вытряхнул Германа навстречу этому сну. И вот он уже сам уплывал в неизвестность и в бесконечность. Он видел неуютную багровую тьму в пегих разводах. Когда глаза привыкли к ней, он различил вдалеке звезды. Не больше и не меньше, чем они выглядели с земли. Титов двигался к этим звездам. Ничто его не держало. Неизвестные голоса затихали вдали, как биение воздуха в ушах, как и звук по-прежнему растущих волос и ногтей его тела. Чем тише становилось, чем ярче становились звезды. Да, таких уже с земли не увидишь. Боль в груди прошла. Сердце остановилось. Освободилось и сделало свободным свое вместилище. Титов входил в черную дыру. В смерть, наверное. Он ожидал, что время потеряется и возомнит длиться вечно, а он сам растянется в бесконечно тонкую и протяженную линию в искаженном пространстве. Но этого не произошло. Герман прошел через горловину черной дыры, преодолел горизонт событий. Только тут он заметил, что на нем скафандр. Только тут понял, что тот космонавт из старого сна - он сам. Он всмотрелся вперед. Он прошел через черную дыру как через распахнутую для него дверь. И время, и пространство, и скорость продвижения казались ему такими же, как раньше. Но что-то изменилось. Герман вспомнил, как на вопрос "а что после черной дыры?" давно почивший седой профессор усмехнулся и сказал, что "параллельная вселенная". Параллельная вселенная была прекрасной. Вокруг неторопливо образовались и заполнили все вокруг пышные облака галактик. Он были похожи на распыленную у озерного берега, сохраняющую форму муть. Галактики были наполнены светящимися песчинками-звездами. Галактики колебались и окрашивались оранжевым, приглушенно-зеленым, светло-коричневым и золотистым. Это был огромный удивительный аквариум. Эта вселенная была перенасыщена светом, теплом и жизнью. Герман не мог отдать себе отчета в своих размерах, а потому не знал, огромны ли эти галактики или очень малы. Вскоре стало понятно, что их размер действительно не имеет значения. Они обступили Титова, словно нежные и сладкие клубы водорослей. Он действительно будто бы тонул в озере, в озере с мягкой, светящейся и живой водой, таящей позади себя отстраненную, холодную и загадочную тьму. Почти неожиданностью для Германа стала широкая труба, проплывшая где-то внизу. Титов не был уверен, что это труба, но именно такую рациональную характеристику он дал этому объекту. Это было ровное и крепкое творение чьих-то рук. Вскоре труба потонула в галактическом тумане, но потом возникла вновь - уже ближе. И тут Герман действительно удивился. Потому что увидел примостившегося, или, скорее, зацепившегося за эту трубу космонавта. Герман с легким ужасом и головокружением рассмотрел неповрежденный костюм и идеально чистое и гладкое стекло шлема. За стеклом, хоть на нем гуляли блики от звезд, можно было различить высохшее, давным давно мертвое лицо человека. Сизые замшелые глазницы была затянуты рассохшимися веками, пегая, потрескавшаяся кожа мокрой бумагой лежала на костях черепа. Рот был по-стариковски открыт, можно было даже рассмотреть ровный ряд нетронутых земным тленом зубов. Скафандр обесцветился за тысячи лет, поэтому Герман не мог сказать, какой стране принадлежал неизвестный герой. Он был мертв уже очень-очень давно, таких стран уже не осталось. Титов уже не чувствовал себя способным рационально оценивать увиденное, но все-таки сделал вывод, что, судя по размерам космонавта, галактики в этой вселенной, галактики с миллиардами созвездий, с планетами и черными дырами, с неисчислимыми формами жизни, все эти разноцветные галактики по размеру не превышали тушку земного человека. Этого человека, что прирос спиной к непонятной хромового цвета трубе. Титов присмотрелся и увидел, что совсем рядом с погибшим космонавтом в трубе зияет отверстие. Может быть люк или клапан. Люк был открыт. Из этого самого люка стелилась, словно пар над чашкой горячего чая, только гораздо гуще, плотнее и цветастее, еще одна галактика. Эта галактика была багровой, более темной, чем все остальные. Более того, она имела вытянутую змеевидную форму. Герман доверчиво повел взглядом вслед за этим шоколадно-млечным путем. Герман шел по его хвосту, словно по следу. А след расширялся, вихрился и уплотнялся. И закончился прямо перед Титовым. Он закончился, облепляя чьи-то ноги. Нет. Облепляя кого-то по пояс. Это был организм, живое, конкретное существо. Или нет? Еще одно, просто очень плотное скопление звезд удивительной формы? Снова не то... Существо стояло, или скорее витало прямо перед Германом. Оно было в два раза больше. Его тело облепляла красно-пего-коричневая, кашемировая, тут и там светящаяся вкраплениями звезд кожа. А хвост багровой галактики обнимал его широкие плечи как плащ или одежда. А потом Герману показалось, что никакая это не одежда, а изогнутые кольца, как у Сатурна. В любом случае у существа были, хоть и закрытые хвостом галактики, ноги, было вполне напоминающее человеческое тело, были руки. Одна из этих темных рук, напоминающих комок покрытых мокрым шелком углей, была соврем рядом с лицом Титова. На голове у него был шлем, поэтому рука не касалась, но висела поблизости, будто хотела прикоснуться. Герман не мог обратить внимания на эту руку. Он смотрел вперед и вверх. На то, чем должна была являться голова этого существа. На человеческую голову это не было похоже. Она была словно большой куб с неправильными и хаотично растянутыми гранями. Угловатая, похожая на болотную корягу, она не уступала размером всему остальному телу. Впрочем, может быть, это все еще было тело, ведь шеи у существа Герман не мог различить. Потом Титов заметил сквозь дыры в коже, что голова существа была полой. Там, внутри головы вращались и сияли самые яркие звезды. Наверное, это была белая дыра, поскольку позади головы из нее вытекали и распространялись потоки ритма, потоки света, горящие и кружащиеся планеты, и новые галактики с пушистыми туманными хвостами. Герман пытался рассмотреть лицо этого существа. И у него это получилось. Он боялся обмануть себя этим предположением, но это был Гагарин. Когда-то был. Теперь он и сам о себе этого не помнил, если у него вообще была память, но мягкая покладистость его лица неопределенным образом отразилась неизбывной нежностью на рисунке ломанных линий его новой головы. Это все еще был Юра. Не с той Земли. Но Юра. Что Герман и произнес. - Юра... - собственный голос оказался молодым и сильным, таким же, как когда ему было двадцать пять. И это Юрина рука касается его волос. И это юрины глаза сияют из глубины и в глубину двумя желтыми сверхновыми звездами. Это юрино сердце по-прежнему бьется центром этой вселенной. - Прощай, Орел, - Титов услышал этот голос у себя в голове. Это был голос Гагарина. Не искаженный помехами, но исказившийся миллиардами световых лет. Голос, протянувшийся сквозь расстояния. - Живи счастливо. ...Гагарин вздрогнул и резко оглянулся вокруг себя. Он уснул? Разве? На часах то же самое время, что было в прошлый раз, когда он смотрел на них. Но что же это было? Звезды... Галактики... Красивые? Что? "Задремал. Что мне приснилось?" Гагарин потряс головой, что в шлеме было затруднительно. - Заря-3, я Кедр. Полет происходит нормально. Показатели в норме. Самочувствие прекрасное. Настроение бодрое. Прием. - Кедр, я Заря-3, понял вас. Продолжайте наблюдение. Скоро вам заходить на посадку, готовьтесь. - Заря-3, я Кедр, понял вас. Юра снова присмотрелся к немного постаревшим звездам. Да, они стали ярче. Но ничего не изменилось, космос был холоден и вечен. Полет происходил нормально. Все было хорошо.