Последний лепесток цветущей сакуры

                  Дождь. Не ледяные иглы, колющие кожу, а теплые, тяжелые капли, падающие с небес словно слезы. Они касались моего лица, шеи, рук — нежно, почти ласково, как прикосновения забытой матери. Я стоял посреди грязной колеи, что звалась у нас главной улицей деревни Убэ, и впитывал каждую черточку этого места, будто пытался впечатать его в самое нутро. Деревянные срубы, почерневшие от времени и вечной сырости, теснились друг к другу под соломенными крышами, отяжелевшими от воды и источавшими терпкий запах прелой травы. Дым из трубы соседней хижины вился густой, манящей струей — там пекли лепешки. Сладковатый аромат свежего теста смешивался с запахом мокрой земли, древесины и еще чего-то неуловимого, родного до боли. В последний раз. Слово эхом отдалось в пустоте под грудной клеткой. Последний раз эти запахи, этот скрип дверей, это мычание коровы в загоне. Последний день, когда я и Саске могли просто быть здесь, в этом убогом, но своем мире. Тяжелый вздох вырвался из меня, паря белесым облачком. Я не чувствовал холода от промокшей насквозь грубой рубахи, не замечал, как мокрые пряди черных волос, спадавшие мне на лопатки, липли к шее и вискам. Вода стекала по лицу, и солоноватый привкус на губах был не только от дождя. Скрип. Знакомый, надтреснутый скрип нашей двери. Я обернулся, чуть двинув плечом. На пороге стоял Саске. Он кутался в свой заплатанный кафтанчик, слишком большой для его хрупких плеч. Его большие, темные глаза — точь-в-точь мои — смотрели на меня с немой тревогой и вопросом, который он боялся задать. — Саске, здесь холодно, зайди в дом, — мой голос прозвучал сам собой, ровным, ласковым тоном. Улыбка растеклась по губам — теплая, ободряющая маска, которую я надевал для него с младенчества. Коротко махнул рукой: «Иди, все хорошо.» — Брат… — его голосок был тише шелеста дождя по соломе. Он опустил глаза, разглядывая грязь у своих босых ног. — Отец сказал… все готово. Повозка… приедет скоро. «Скоро». Слово упало между нами, как камень в болото. Я почувствовал, как маска улыбки застыла, стала восковой. — Хорошо, Саске. Я сейчас приду. Иди в дом, согрейся, — сказал я, и голос все еще звучал спокойно. Смотрел, как маленькая фигурка скользнула обратно в сумрак хижины, как дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. И только тогда улыбка соскользнула с моего лица. Она исчезла, оставив лишь усталость и горький осадок в душе. Вчерашние слова отца, брошенные тупо, без тени сожаления, снова пронзили мозг: «Не прокормить. Продал. Женщине». Детали? Я не знал. Только видел, как в последние недели отец то и дело запускал в серое небо почтового голубя — немого вестника нашей проданной судьбы. Жгучее чувство предательства смешивалось с жалким облегчением: хоть Саске будет в тепле? Сытым? Или это лишь слабая соломинка, за которую цеплялась моя душа? Я повернул голову, вглядываясь в серую пелену дождя и темную полосу леса. И увидел ее. Из мокрого тумана выплыла повозка. Маленькая, убогая, черная, как воронье крыло. Одну тощую клячу запрягли в нее — видимо, чтобы не привлекать лишних глаз. «Для нас двоих», — с горькой усмешкой подумал я. Максимум — для двоих взрослых. Я тихо хмыкнул, ощущая ком в горле. Пальцами, привыкшими к любой работе, быстро собрал распущенные мокрые волосы и завязал их в хвост у затылка. Пора. Дверь хижины скрипела и шаталась, словно моля о пощаде, когда я толкнул ее. Внутри пахло сыростью, пылью и безнадегой. Тусклый свет пяти жалких свечей едва разгонял мрак, выхватывая знакомые до боли уродливые детали: одна кровать в углу, брошенная на грязный, земляной пол; покосившийся столик без одной ножки посреди комнаты. Заброшенность. Нищета. Вот наш дом. Теперь — только для них. Мать и отец стояли у дальней стены, скрестив руки на груди. Их взгляды были холоднее зимнего ветра, скользя по мне без интереса, без прощания. — Брат! — Саске подбежал ко мне, прижимая к груди маленький, тощий узелок. Его глаза сияли наивной готовностью к «приключению». — Я готов. — Хорошо, Саске, подожди меня, — голос мой был мягким. Я потрепал его мягкие темные волосы, ощущая, как что-то сжимается внутри от этой его доверчивости. Игнорируя ледяные взгляды родителей, шагнул в самый дальний, самый темный угол. Там лежал мой мешок. Небольшой, набитый немногим, что я посчитал нужным: запасная рубаха, кусок грубой ткани, нож для резки коренплодов — вещи, бесполезные в ином мире. Но я не мог уйти с пустыми руками. Не ради себя. Чтобы Саске, когда-нибудь потом, не подумал, что в этом холодном углу нас никогда не любили. Хотя сейчас это было похоже на правду. Грохот по двери был таким, что я вздрогнул, а сердце на миг остановилось. Казалось, хлипкие доски вот-вот разлетятся щепками под такой силой. «Раскрошилась бы, и хорошо», — мелькнула дикая мысль. Но дверь устояла. Боковым зрением я видел, как мать метнулась к выходу. Ее лицо, секунду назад каменное, вдруг расцвело до тошноты сладкой, фальшивой улыбкой. В проеме возникла пожилая женщина в голубом кимоно. Ее острый, как клюв ворона, взгляд мгновенно выхватил Саске, оценил, а затем перешел на меня. На ее тонких губах расплылось нечто, похожее на удовлетворение. — Вон тот, дальний, — она кивнула в мою сторону, криво усмехаясь. — То, что нужно. — Ловким движением она достала из складок одежды несколько туго набитых мешочков и швырнула их на наш покосившийся столик. Звон монет прозвучал громко, похабно в этой нищете. — Спасибо вам, бесконечное спасибо! — Голоса родителей слились в визгливый хор благодарности. Они поклонились так низко, что головами почти коснулись грязного пола, их спины сгорбились в униженных дугах. Женщина ничего не ответила. Резко развернулась и вышла, лишь отмахнувшись рукой в сторону повозки. Приговор. Я быстро взметнул мешок на плечо, ощущая его жалкую легкость, и шагнул к Саске. Его маленькая, теплая ладонь вписалась в мою. Крепко сжал. Повозка была именно такой, какой я ее представил: тесная, черная, с жестким сиденьем. Женщина — Аризу, как я позже узнал — уже сидела справа, недовольно отряхивая от капель дорогое кимоно. Я помог Саске забраться внутрь, чувствуя дрожь в его руке, потом втиснулся сам. Дерево скрипнуло подо мной. Аризу махнула рукой. Лошадь дернула. Колеса заскрежетали по грязи. Убэ поплыла мимо, растворяясь в сером мареве дождя. Я не оглядывался. Не мог. — Итак, как вас зовут? — Голос Аризу прозвучал неожиданно мягко, почти сладко. Она улыбалась нам, но в ее глазах не было тепла. — Меня зовут Итачи, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А это мой младший брат, Саске. — Я приобнял его плечи. Саске уже клевал носом, уставший от переживаний, его голова уткнулась мне в бок. — Итачи… — она протянула имя, словно пробуя на вкус. — Красивое. Оно тебе подходит. Вот только… — Ее рука, сухая и цепкая, неожиданно коснулась моих волос, провела по ним. Я замер. — По глазам видно — нрав непростой. Запомни раз и навсегда: знай свое место. Здесь твоя воля ничего не значит. — Я понимаю, — отчеканил я, прижимая к себе спящего Саске еще крепче. Он был моим единственным якорем в этом шторме. — Вот и славно. Люблю, когда слушаются, — она спрятала руки в широкие рукава. — Едем мы в дом госпожи Минэко Акияма. Великая женщина. Она могла бы научить тебя многому… позже. Пока же ты и твой братец будете пахать как волы. Черная работа. Любое недовольство, любое неуважение к госпоже — и наказание не заставит себя ждать. Понял? Как только ее нога коснется порога — ты на коленях, лбом в пол. Без исключений. Я слушал, впитывая каждое слово, каждую интонацию. Возмущения не было. Было холодное любопытство: что ждет впереди? И вечный страх — за Саске. Его характер был куда более живым, непослушным, чем мой. Как он выживет в этих тисках? Я отвел взгляд в сторону, туда, где сквозь пелену дождя начали проступать очертания большого города. Он рос, как мираж. — И запомни, — голос Аризу снова привлек мое внимание. Она слегка приподняла подбородок, глядя свысока. — Покажешь себя с хорошей стороны — госпожа, возможно, возьмет тебя в ученики. Большая честь. — В ученики? — я повторил, не понимая. — И чему… меня будут учить? — Искусству, — бросила она и резко отвернулась к окну, давая понять — разговор окончен. Искусству. Я мысленно повторил это странное, чуждое слово. Разве искусство накормит? Разве оно даст крышу над головой? Я знал только одно: выживают те, кто пашет землю, носит тяжести, чьи руки покрыты мозолями. Как мои. Как отцовские. Город, в который мы въехали, обрушился на нас какофонией. Узкие улочки, запруженные людьми. Громкие голоса, смех, крики торговцев. Лавки, лотки, навалом — еда, ткани, побрякушки. Запахи! Пряный, обжигающе вкусный дым из уличных жаровен смешивался с вонью нечистот и густым ароматом специй. Люди толпились, сновали, скупали. Саске проснулся, его нос задрожал, уловив запахи пищи. — Брат, мы приехали? — он сонно потер кулачками глаза. — Скоро, Саске, скоро, — прошептал я, сам завороженно глядя на этот кипящий муравейник. — Не волнуйся. — Я хочу есть… — его голосок был таким жалобным, что к горлу подкатил ком. Что ответить? Я не знал. Не знал ничего. Мое молчание было красноречивее слов. Саске, умница, понял. Он лишь вздохнул и прижался ко мне крепче, его глаза тоже расширились, пытаясь охватить невиданное зрелище. Повозка вдруг свернула направо. И будто ножом отрезала: шум, гам, толкотня — остались позади. Мы въехали в другой мир. Широкие, чистые улицы. Тихо. Спокойно. Лавки сменились закрытыми дверями дорогих магазинов. Мимо неспешно проходили мужчины в странных, но явно богатых одеждах. А рядом с ними… женщины. Необыкновенные, как куклы. На них было надето несколько слоев роскошных кимоно, перехваченных огромным поясом, завязанным сзади сложным узлом. Лица белые, как лунный свет, губы — крошечные алые пятнышки. Они скользили, почти не касаясь земли, шелестя шелком. Я хотел спросить Аризу — кто они? Но язык не повернулся. Я лишь провожал их взглядом, завороженный и смущенный. И в этот миг повозка остановилась. Мы стояли перед высоким воротами из темного бамбука. За ними виднелся двухэтажный дом — массивный, сдержанный, дышащий богатством и тайной. Аризу молча отворила калитку и жестом велела идти вперед. — Как войдете внутрь, — ее голос звучал как указ, — сразу снимайте обувь. Поклонитесь и скажите тихо: «Я дома». Четко. Саске ахнул, озираясь по сторонам. Мы ступали по плоским, гладким камням, выложенным ровной тропинкой через крошечный, но невероятно ухоженный садик. Каждый камешек, каждый листик казались здесь на своем, особом месте. Я никогда не видел ничего подобного. Богатство здесь было не кричащим, а глубоким, как вода в старом колодце. Внутри пахло деревом, воском и чем-то незнакомым, легким — как цветы. Мы послушно скинули свои рваные сандалии, поклонились и хором прошептали: «Я дома». Слова прозвучали чужими в этой тишине и чистоте. — Теперь вы живете здесь, — Аризу стояла перед нами, выпрямившись в струнку. Ее взгляд буравил нас. — Комнату покажу позже. Сначала — баня. И переодеться. Вечером придет госпожа. Встретите ее как положено. — Она сделала ударение на последних словах и подтолкнула нас к крутой лестнице на второй этаж. — Живо! В небольшой, чистой комнатке нам дали одежду. Саске — серое детское кимоно, скромное, но чистое и целое. Мне — грубую темно-серую рубаху и холщовые штаны. Рабочая роба. Аризу, назвавшая наконец свое имя, пояснила: Саске мал, будет помогать ей по дому. Черную работу — таскать воду, дрова, чистить — буду делать я. Облегчение теплой волной разлилось по груди. Пусть лучше я, лишь бы Саске не надрывался. — Итачи! Саске! Вниз, сейчас! Госпожа! — Голос Аризу, резкий и тревожный, пробился сквозь деревянные перекрытия. Мы метнулись. Я схватил Саске за руку, почти потащил его по крутым ступеням, придерживая, чтобы не упал. Внизу Аризу ждала, преображенная. На ней было нарядное кимоно нежно-розового цвета, волосы уложены, сбоку сверкала золотая шпилька. Осанка — как у цапли. — Госпожа будет с минуты на минуту, — ее голос был тихим, но стальным. — Запомните время. Встречаете ее так несколько раз в неделю. И… — Она не договорила. Снаружи донесся мягкий скрип ворот, шорох шагов по камням. Лицо Аризу исказилось тревогой. — Не опозорьтесь! Я мгновенно рухнул на колени, потянув за руку Саске. Показал ему: ладони на прохладном, идеально чистом полу, лоб готов коснуться его. Сердце колотилось как птица в клетке. Аризу мелкими, шаркающими шажками подбежала к раздвижным дверям. Изящным движением приподняла рукав, отодвинула дверь и замерла в глубоком, почтительном поклоне. Я застыл. Дыхание перехватило. Весь мир сузился до фигуры в дверном проеме. Я забыл про пол, про поклон, про все на свете. Женщина… нет, не женщина. Видение. Ее волосы — нежнейший оттенок цветущей глицинии. Глаза — такие же, фиалковые, глубокие, оценивающие. На ней струилось кимоно из голубого шелка, по которому плыли, как по воде, огромные розовые лотосы. Красота ее была не земной, а какой-то… лунной. Холодной и совершенной. — Значит, это те самые дети, Аризу? — Голос. Мелодичный, как перезвон тончайших колокольчиков, нежный, но с невидимой сталью внутри. — Да, госпожа Акияма, — голос Аризу дрогнул. Она бросила на меня взгляд, полный смертельного укора. — Но… их еще нужно воспитать. Дрессировать. Меня будто ударило током. Ошибка! Я осознал ее с ужасом. Саске, маленький, уже лежал ниц, лбом к полу, как учили. Я рванулся вперед, прижавшись лицом к прохладному дереву. «Простите, простите, не гневайтесь…» — бессвязно молился я про себя. — Интересно… — Голос госпожи Акиямы прозвучал задумчиво, почти любопытно. Я услышал мягкий шелест шелка, приближающийся. — Поднимитесь. Дайте взглянуть на вас. Саске вскочил, как мячик, его глаза сияли любопытством. Я же поднимался медленно, словно сквозь воду, не смея поднять взгляд выше ее пояса с причудливым узлом оби. Пол был безопасен. — Как тебя зовут, малыш? — спросила Минэко-сама у Саске. Ее голос стал теплее, обращаясь к нему. — Саске! — он выпалил с беспечной улыбкой, забыв про страх. — А тебя? — Я увидел, как кончик красного веера — такого же алого, как капля крови на снегу — указал на меня. — Итачи, — выдавил я из пересохшего горла. И тут веер коснулся моего подбородка. Легко, но властно. Он приподнял мое лицо, заставив поднять глаза. Я встретился взглядом с ее фиалковыми очами. Они изучали меня, как диковинный камень. Во мне все сжалось. — Весьма… неплохо, — она убрала веер. Ее пальцы, прохладные и удивительно нежные, снова коснулись моих волос, запутались в них. — Не огорчай больше Аризу. Слушайся — и будешь вознагражден. — Не убирая руки, другой рукой она сняла со своей сложной прически одну шпильку. Золотая, тонкой работы, украшенная крошечной голубой лилией из камня. Она ловко вплела ее в мои волосы у виска. Металл был холодным, но прикосновение — странно успокаивающим. — Ты знаешь, что вас здесь ждет? — Госпожа Аризу сказала… — я сделал усилие, чтобы голос звучал ровно, — что вы научите нас искусству. Если мы будем достойны. — Да, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то древнее и мудрое. — Я научу вас Искусству. Оно станет вашей жизнью. Вашим новым путем. Вашим испытанием. — Она сделала паузу, ее фиалковые глаза смотрели куда-то сквозь меня. — Я открою вам двери в новый мир, Итачи. В мир… гейш. Гейш. Слово прозвучало для меня как заклинание из чужой сказки. Непонятное, странное, пугающее. Но в теплом, почти материнском взгляде Минэко Акиямы, в прохладе золотой шпильки у моего виска, вдруг мелькнула искра. Искра чего-то нового. Неведомого. И впервые за этот бесконечный, дождливый день, на мои губы, помимо воли, легла слабая, но настоящая улыбка. Завтра. Оно было уже не таким страшным.