Последний лепесток цветущей сакуры

                  — Итачи, ты готов? Пора выходить! — Голос Саске, звонкий и нетерпеливый, ворвался в тишину моей комнаты на втором этаже, словно стайка вспорхнувших воробьев. Я сидел на татами перед высоким, обрамленным темным деревом зеркалом. Отражение было чужим и знакомым одновременно. Кимимаро стоял за моей спиной, его пальцы, удивительно ловкие и точные, несмотря на хрупкость, завязывали мои темные волосы в высокий, тугой хвост. Сам он был уже готов — воплощение изысканной сдержанности. Его бежевое кимоно, плавно перетекающее к подолу в глубокий, землистый цвет, казалось, впитало в себя мягкий свет утра. По шелку струился рисунок ветки цветущей сакуры — нежные розовые облачка на фоне изысканной скромности. Широкий светло-коричневый оби подчеркивал его стройность. Кимоно идеально гармонировало с его бледной, почти фарфоровой кожей, ослепительно белыми волосами и холодными зелеными глазами, подведенными снизу тонкой линией красной сурьмы. Две алые точки на высоком лбу — немые свидетельства его былой принадлежности к клану Кагуя — смотрелись как часть древнего ритуала красоты. Помнится, госпожа Акияма привела его спустя месяц после нашего с Саске появления в этом доме. Он походил тогда на затравленного зверька: одежда в клочьях, белые волосы слипшиеся от грязи и пота, тело — лоскутное одеяло из синяков и ссадин. Но лицо… лицо всегда оставалось маской ледяного спокойствия. Мы с ним говорим мало. Слова кажутся излишними. Взгляд, легкий жест — и целая фраза понятна. Тишина между нами — не пустота, а общий язык. — Я закончил, Итачи-сан, — его голос был ровным, как поверхность озера в безветрие. Он отошел на шаг, поправляя невидимую складку на своем безупречном рукаве. Я снова встретился взглядом с отражением. Темно-коричневые, почти черные волосы, собранные в высокий хвост и закрепленные несколькими золотыми шпильками — подарками госпожи за усердие. Уставшие черные глаза. И две тонкие, едва заметные линии — морщинки напряжения? усталости? — пролегшие симметрично от бровей к вискам. Я привстал, ощущая под ладонью гладкость шелка моего собственного кимоно. Светло-фиолетовый, как первый луч зари на фиалках, с белоснежными лотосами, будто плывущими по водной глади. Темно-фиолетовый оби, завязанный сложным узлом отайко сзади, ощущался как доспехи и одновременно как путы. Я прикрыл глаза. Глубокий, почти беззвучный выдох. Внутри — странная смесь волнения и опустошенности. Сегодня день испытания. — Итачи-сан? — Кимимаро смотрел на меня, его зеленые глаза вопрошали без слов. — Идем. Негоже заставлять госпожу Акияму ждать, — ответил я, и улыбка, отработанная до автоматизма, коснулась моих губ. Руки автоматически спрятались в широкие рукава, приняв правильное положение. Кимимаро коротко кивнул. Его взгляд на мгновение скользнул к зеркалу, пальцы поправили миниатюрное украшение в его коротких белых прядях — крошечный серебряный цветок сакуры. Спускаясь по лестнице, я ступал осторожно, сосредоточившись на каждом шаге в высоких гэта. Дерево постукивало о полированные доски, звук казался невероятно громким в напряженной тишине дома. Осанка — прямая, как стрела, взгляд опущен скромно вниз, к полу. Стыдливость — странное чувство. Неловко быть выставленным напоказ в этом наряде, в этой роли. Но подвести госпожу Акияму? Немыслимо. Она вытащила нас с Кими из грязи, из безликой массы слуг, спустя годы каторжного труда — физического и морального — признав в нас учеников. Отправила в школу. Не просто школу — храм изящных искусств. Там, бок о бок с детьми купцов и теми, чья судьба лежала в публичных домах, мы учились. Учились всему: от походки лебедя и умения парить в гэта, не спотыкаясь, до искусства вести беседу, льстиво-остроумной или глубоко-философской. Учились петь, танцевать, играть на сямисене, составлять икебаны, разливать чай с безупречной грацией. Учились быть призраками желания, отражающими мечты других. Торговать телом — тоже искусство, требующее виртуозности. Всё, чему мы учились, было тончайшим фарфором — хрупким и вечным. Искусством жить на грани видимости и сути. Ступив на пол первого этажа, я едва успел перевести дух, как к моим ногам метнулся Саске. — Брат! Тебя не узнать! — Его голос, звонкий и полный искреннего восторга, гулко отозвался под сводами. — Саске-кун! Ты совсем манеры позабыл за одну ночь?! — Аризу появилась как из-под земли, ее строгое лицо было обрамлено аккуратной прической. Легкий, но ощутимый шлепок ладонью по макушке брата. — Чтобы я больше не слышала этого громкого тона! Позор! — Тетя Аризу злая! — Саске надул щеки, обиженно отскочив, и это невольное детство, пробившееся сквозь взрослые одежды, вызвало на моем лице настоящую, теплую улыбку. — Ах ты, несносный сорванец! — возмутилась Аризу, глядя, как он стремглав бросился вверх по лестнице. Кимимаро тихо фыркнул, наблюдая за сценой. Наши взгляды встретились, я кивнул в сторону главного выхода. Время. Мы вышли во внутренний дворик, где уже ждала повозка. Ходить в гэта — особое умение. Короткие, скользящие шаги, вес перенесен вперед, баланс на острие ножа. Кимимаро поначалу падал, спотыкался, его хрупкое тело отказывалось подчиняться. Пока однажды госпожа Акияма не взяла его под руку и не провела через весь сад. После этого он ходил в них, как босиком по знакомой тропе, — легко, естественно. Минэко-сама. Она стала для нас больше, чем наставница. Мать, богиня, повелительница этого хрупкого мира. И все же… тревожная нота. Почему она не видит потенциала в Саске? Ему уже пятнадцать. Он живет здесь, впитывает атмосферу, но госпожа словно не замечает его. Как будто он — приятная тень, но не материал для ее искусства. Это гложет. — Итачи, Кимимаро, ваши веера и сямисены. — Аризу суетилась вокруг нас, поправляя и без того идеальные складки, смахивая невидимую пылинку. — Госпожа Акияма уже на месте. Удачи. — Она подала нам инструменты — продолжение наших рук, наших душ на сегодня. — Повозка ждет. Мы почтительно поклонились. Я первым забрался в знакомую черную карету, уступая место Кимимаро, и протянул ему руку, помогая усесться рядом. Скрип колес, знакомый стук копыт по булыжнику. Город проплывал за окном, калейдоскоп красок и жизней. Мы проезжали районы, принадлежащие женским чайным домам. Их гейши — иные. Макияж — маска белил и алых губ, походка — особый, подчеркнуто женственный ковыль, речь — сладкий звон хрустальных колокольчиков. В голове всплыл вопрос, заданный госпоже давно: «Почему вы, женщина, учите мужчин этому искусству?» Помню ее улыбку, скрытую за веером, и легкий взмах: «Потому что лишь мужчина может передать истинное искусство другому мужчине, Итачи. Женщина… ей это не подвластно». Ответ остался загадкой, но в нем была своя странная логика, которая тогда меня успокоила. Дальше улицы становились ярче, кричали вывесками публичных домов. Закрытые ставни, намекающие тайны. В школе я пересекался с их обитателями. Один, особенно талантливый… Его успехи затмевали наши с Кими. Но он говорил с холодной расчетливостью: «Искусство — товар, Итачи. Его не показывают даром. За все платят». Его мир был другим. Миром немедленного обмена. Мысли прервал стук копыт, замедляющий ход. Повозка остановилась у неприметного одноэтажного здания в коричневых тонах, с резными деревянными панелями. «Тихая Роща». Здесь нам предстояло впервые предстать перед избранной публикой не как слугам, а как ученикам Минэко Акиямы. Госпожа стояла у входа, легкий шелковый веер в руке слегка обмахивал ее лицо. Увидев нас, ее губы тронула улыбка — теплая, одобрительная. — Прекрасны, мои соколы, — ее голос был как шелест шелка по камню. — Следуйте за мной. Сначала наставление, потом — ваша беседа. — Она изящно развернулась, и мы пошли следом, наши гэта отстукивали тихий ритм по деревянным мосткам коридора. Прошли мимо закрытых сёдзи, из-за которых доносились обрывки смеха, звон чашек, приглушенные голоса. Минэко остановилась у одной двери, чуть приоткрыла ее, создав узкую щель. — Видите мужчину с темно-каштановыми волосами, убранными за спину? — Ее шепот был едва слышен. Мы кивнули. — Хаширама Сенджу. Мой данна. Покровитель. — Покровитель? — тихо переспросил Кимимаро. — Да. Тот, кто ценит твое искусство выше прочих. Кто желает видеть его снова и снова. Твой лучший клиент, твоя опора в этом мире. — Она прикрыла щель. — Но вам рано думать о данна. Думайте лишь о том, как не дать гостям скучать. Подливайте чай в пустые чаши. Поддерживайте беседу. Зажгите в их глазах искру интереса. Любой ценой. — Хорошо, — мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. — Я войду первой. Когда услышите, как я вас представлю — входите и начинайте. — Она сложила руки в рукава. — После я сама укажу вам места рядом с гостями. — Не дав нам времени на сомнения, она плавно раздвинула дверь и скользнула внутрь. Я закрыл глаза. Вдруг осознал, что руки, сжимающие сямисен, дрожат. Попытка глубокого вдоха обернулась прерывистым спазмом. Тепло. Чье-то прикосновение к моим коченеющим пальцам. Я открыл глаза. Кимимаро смотрел на меня. Не просто смотрел — видел. Его зеленый взгляд был ясен и спокоен. — Не волнуйся, Итачи-сан, — его шепот был крепче стали. — Все будет хорошо. — Его рука оставалась поверх моей, маленький островок уверенности. — Спасибо, Кими, — я улыбнулся ему, и странно — волнение начало отступать, сменяясь тихим, согревающим изнутри светом. — Позвольте представить моих учеников. Итачи, Кимимаро, входите. — Голос госпожи Акиямы, мелодичный и властный, разрезал тишину. Мы вошли. Светлая комната, разделенная на две части: низкие столики с гостями и небольшая возвышенная сцена. Мы поднялись на нее, повернулись к собравшимся, синхронно поклонились и опустились на колени, готовя инструменты. В этот момент с другой стороны комнаты с шумом раздвинулись двери. В проеме возникла высокая фигура. — Простите за опоздание, — голос прозвучал низко, слегка хрипловато, без тени сожаления. — О, наконец-то! — Хаширама Сенджу сиял, хлопая по свободному месту рядом с собой. — Садись, старина, ты как раз к началу. Минэко представляет своих учеников. — Какая… прелесть, — ответил опоздавший, и сарказм в его голосе был густым, как смола. Он опустился на подушку, скрестил мощные руки на груди и прикрыл глаза. Мужчина. Сильный. Длинные, черные, как смоль, волосы, слегка растрепанные, спадали тяжелой волной до поясницы. Глаз я не разглядел — они были скрыты. На нем была черная мантия средней длины, перехваченная тонким поясом бледно-алого цвета, черные хакама, заправленные в обмотки до колен. Дорожная пыль еще не стряхнулась с плеч. Рядом с элегантным костюмом Хаширамы он выглядел как грозовая туча. — Ну, раз все в сборе, начинайте, — Хаширама махнул рукой в нашу сторону. Я опустил взгляд на сямисен. Пальцы сами нашли позиции. Первая нота, чистая, чуть дрожащая, сорвалась со струн. Затем вторая. Кимимаро вступил чуть позже, его мелодия сплелась с моей, добавив глубины, сложности, как тень подчеркивает свет. Я не отрывал глаз от струн, но кожей чувствовал тяжесть взглядов. Особенно один. Жгучий, пронизывающий, будто пытающийся разглядеть кости под шелком. Он исходил от того, кто сидел с закрытыми глазами. Мадара Учиха. Мы закончили аккордом, который повис в воздухе и медленно растаял. Отложили инструменты. Поднялись. Поклонились. Тишина длилась мгновение, вечность. — Браво! — Хаширама взорвал тишину аплодисментами. — Это было восхитительно! Минэко, твои ученики — сокровище! — Благодарю, господин. Прошу извинить, мне нужно отлучиться, — госпожа Акияма элегантно поднялась. Легкий взмах рукой — знак нам. Мы еще раз поклонились и тихо сошли со сцены. Я продолжал чувствовать на спине тот взгляд. Горячий и тяжелый. Минэко прикрыла дверь, оставив щель, и повернулась к нам. Веер в ее руке был сложен, но глаза светились. — Блестяще, — ее голос звучал сдержанно, но я уловил гордость. — Теперь слушайте внимательно. Кимимаро. — Она кивнула на альбиноса с малиновыми глазами и каменным лицом, сидевшего слева от Хаширамы. — Твой гость — Тобирама Сенджу. Родной брат господина Хаширамы. Я доверяю его тебе. Ваши характеры… схожи. Он идеален для первого раза. Я взглянул в щель. Холодный, замкнутый Тобирама. Да, он был похож на Кими своей отстраненностью. Хороший выбор. — Понял, госпожа, — Кимимаро спрятал руки в рукава, его лицо было непроницаемо. — Итачи. — Ее взгляд стал острее. — Твой гость — тот, кто справа от моего данна. — Она указала веером на Мадару. — Мадара Учиха. Весьма… значительная фигура. Владелец нескольких крупных домов искусства. В обществе тайкомочи… он впервые. Твой шанс, Итачи. Окунуть его в наш мир. Характер… сложный. Но я верю, ты справишься. Не думай, что сказать. Думай, как на него смотреть. — Понимаю, — выдохнул я, пытаясь вобрать в себя весь воздух коридора. — Прекрасно. Входим. Сразу к своим местам. — Она распахнула дверь. — Простите за задержку, господа. Я дождался, пока Кимимаро, как тень, скользнет к Тобираме, и направился к Мадаре. Он не шелохнулся. Каменный истукан. Я опустился на колени рядом с ним, движение отработанное до грации. Взял фарфоровый чайник с зеленым чаем. Длинный рукав кимоно придержал другой рукой, чтобы не задеть. Наклонил носик. Ароматный поток наполнил его пустующую чашку. Бесшумно. Идеально. — Тобирама, Мадара! Чего лица бурей нахмурили? — возмущался Хаширама, опрокидывая чашечку сакэ. — Я вас расслабить пригласил, а вы как на поле боя! — Как можно расслабиться в обществе мужчин, ряженых в женские тряпки? — прозвучал голос Учихи, низкий, насыщенный презрением. Слово «ряженых» он выбросил как плевок. — Пришел лишь из уважения к тебе, Хаширама. — Какие же у вас плоскостные суждения, господин Учиха, — я позволил себе легкую усмешку, поднимая глаза. И встретился взглядом. Глаза цвета глубокой ночи, пронизанные едва уловимыми кровавыми прожилками. Взгляд, способный просверлить камень. — Неужели человек вашего масштаба полагает, что искусство знает рамки? Я… польщен вашим вниманием. — Похоже, кого-то не обучили должному почтению, — прошипел он. Змеиный холодок пробежал по моей спине. — Отнюдь. Я был лучшим учеником в своем классе, — моя улыбка стала шире, слаще, отрепетированно-безупречной. Я видел, как его глаза сузились, наполняясь чистой, неразбавленной злобой. — Ах, простите, господин, — добавил я с легкой, почти театральной, грустью. — Кажется, я задел ваше самолюбие. Какая досада. Краем глаза я поймал взгляд госпожи Акиямы. Она улыбалась. Но ее веер резко сложился. Сигнал: «Хватит. Но хорошо». — Что ж, господа, нам пора, — госпожа поднялась с грацией цветка, раскрывающегося на ветру. Легкий кивок нам. — Приятного вам вечера. — До новых встреч, господин Учиха, — моя улыбка не дрогнула. Поклон. И мы вышли, следуя за ее спиной. Я чувствовал его взгляд на себе всю дорогу до выхода. Прожигающий. Пристальный. Заинтересованный. Обратная дорога в повозке — туман. Войдя в дом, переступив знакомый порог, я рухнул на пол в прихожей. Все тело сотрясала дикая дрожь. Воздух рвался в легкие короткими, хриплыми спазмами. Звон в ушах заглушал голоса — обеспокоенный шепот госпожи, испуганный возглас Саске, строгий тон Аризу, тихий вопрос Кими. Их лица мелькали, расплываясь. Я вжал ладони в уши, пытаясь заглушить гул. Картинки плыли, сливаясь в одну: пронзительные, недовольные, кроваво-ночные глаза Мадары Учихи. Они горели во тьме моего сознания. Не отпуская.