Ляськин-масяськин

Я отчетливо помню тот день, когда появилась моя боязнь воды. Мне было шесть лет. Наступил самый жаркий летний месяц — июль. Я проснулся рано утром, наверное, часов в семь, а дома уже никого не было, что немного удивляло, потому что была суббота. Двое моих старших братьев где-то работали, а третий брат закрыл сессию в университете и должен был сидеть со мной дома. Хотя на самом деле не должен был. Никто ничего мне не должен. Братьев, да и отца тоже, не особо волновало, что я буду делать один дома — каждый разбредался по своим делам. Первые пять лет моей жизни за мной ухаживали нянечки. Меня как-то отдали в детский сад, но там я часто заболевал, приходилось тратиться на лекарства, а еще меня некому было забирать оттуда, поэтому отец, недолго думая, решил, что нянька для меня самый оптимальный вариант. Мамы у меня не было, вернее, где-то она была, но я ее никогда не видел. У отца было много жен, и ни одна из них не смогла выдержать его вздорного характера. Я мог их понять. Сам я был самым младшим сыном в семье. Когда я появился на свет, самый младший из братьев учился в средней школе, а самый старший закончил университет. Отцу и братьям не было до меня никакого дела. Ничего удивительного в том, что я рос замкнутым ребенком. Я рано научился читать. Сам не помню, как это получилось. Одна из нянь выучила меня алфавиту, а мне, мальчику, которому не хватало внимания, было очень интересно получать знания. В доме не имелось ни одной детской книжки, поэтому первой моей книгой была «Геометрия» старшего брата. Естественно, я ничегошеньки не понял, но рисунки меня заинтересовали. Возможно, поэтому у меня появилась любовь к черчению; мне нравилось рисовать, чертить и строить фигуры. Проснувшись утром в тот день, я взял одну из университетских книг брата (кажется, по философии, и, конечно же, я ничего из нее не понял, но главное было что почитать) и пошел на кухню. Один из братьев любезно оставил мне бутерброд с маслом на столе и даже прикрыл его салфеткой, чтобы не зачерствел. Я подогрел чайник, достал бутерброд и начал кушать, читая при этом книгу. Мои завтраки всегда были скудными, но я считал этот прием пищи самым важным, поэтому никогда не пропускал. К десяти часам все семейство пришло домой. К их приходу я уже много прочитал. Отец обещал в этом году отправить меня в школу. Он собирался сделать это еще в прошлом году, но в школе не хотели брать на обучение пятилетнего мальчика, несмотря на то, что я умел читать, писать и считать. Четверо старших Уваровых заглянули в гостиную, где сидел я — самый младший. У папы было какое-то очень странное настроение. Наверное, что-то хорошее случилось на работе. — Опять читаешь? — вместо приветствия бросил отец, с недовольным лицом взглянув на меня. Я не посчитал нужным ответить — отца не интересовал мой ответ. Я уже давно понял, что ни один из сыновей его не заботил, а я, как младший, вообще был для него предметом мебели. Меня интересовало, почему он не сбагрил меня к кому-нибудь, ведь ему было бы проще, но потом пришел к выводу, что тут виновато кредо отца: «Ответственность за то, что породил — несу до конца». Это касалось не только его детей, но и дел, которыми он занимался, и работы, которую он выполнял. Эти, и другие черты отца, как ни странно, унаследовал я. Остальные его дети были безалаберными и инфантильными. — Отбрось эту книгу! — рявкнул отец, когда я вновь в нее уткнулся. Пришлось захлопнуть (не потому, что крик отца меня напугал, а потому, что он мог разорвать книгу, коих в нашем доме не водилось). — Мы едем на озеро, Платон. Собирайся. Сказать, что я удивился — ничего не сказать. Ни разу в жизни не был ни на речке, ни на озере. Эта поездка была для меня чем-то новым, удивительным, я считал (какой я был, однако, мечтатель), что это будет приключением, — и не ошибся. Мы запихнулись в папину машину: отец и самый старший брат впереди, а я с двумя другими братьями сзади. Мне было тесно, потому что они специально жались ко мне, чтобы поиздеваться, но я молчал. Озеро – вот, что меня волновало. Соседи неодобрительно на нас глядели. Еще бы, ведь у отца была такая же машина, что и у президента. Папа, наоборот, старался демонстрировать эту красавицу. «Пускай все видят, — говорил он, — что Уваровым хорошо живется. Пускай завидуют». Его не особо волновало, что у людей ничего не было. Отец любил покичиться и показать, какая он важная шишка. Несмотря на выходной день, на озере не было ни единой души — отец не любил отдыхать в присутствии посторонних лиц, если это не его клиенты, поэтому предпочитал находить те места, где людей совсем не было. Мы расстелили одеяло, вытащили нарезки и стали трапезничать. До сих пор понять не могу, что же случилось в тот день, что отец решил собрать всех своих детей вместе: ни до этого, ни когда-либо впредь, он этого более не делал (и то, что произошло со мной, не имело к этому отношения). Разговор за обедом не клеился: братья говорили всякую чушь, отец их не слушал, потому что терпеть не мог, когда люди, а в особенности его дети, несли околесицу, а меня вообще никто ни о чем не спрашивал. Через какое-то время он не выдержал и повернулся ко мне. — Ты умеешь плавать, Платон? Сколько я себя помню, отец ни одного из нас ни разу не назвал «сыном», а еще он никогда не называл нас сокращенными, и уж тем более, уменьшительно-ласкательными именами, предпочитая полные варианты. Я покачал головой. Если бы по книжкам можно было научиться плавать, то, быть может, я и умел бы это делать. Только вот по книгам не научишься, да и последних в доме у нас не было. Он встал и посадил меня на плечи. В первый раз. По всем меркам это был странный день. Даже братья посмотрели на меня так, будто отец нес Святой Грааль. Мы вошли с ним на глубину. Я почувствовал, как прохладная вода касается моих пяток и вздохнул. Для ребенка, впервые увидевшего озеро — это были фантастические ощущения. Вода была мутноватой, дна я не видел, но судя по тому, что папе вода дошла до подбородка, глубина была приличная. Отец взял меня на руки и опустил в воду. По всему моему телу побежали мурашки. Я намочил напекшую голову водой — темные волосы быстро притягивали солнечный свет. В тот момент я поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Такого я за собой не замечал ни разу. Увидев, что к воде я привык, отец опустил руки и отплыл подальше. Вот тут я ни на шутку испугался. — Папа, подожди, не уплывай далеко! Я боюсь. Александр Уваров не признавал людей, которые чего-либо боялись. Особенно, если эти люди — его собственные дети. — Страх надо искоренять, — сказал он. — Греби руками. Знаешь, как я научился плавать? Меня выкинули из лодки прямо посреди озера и сказали: «Плыви, если хочешь жить». И я доплыл. Плыви. — С этими словами он поплыл к берегу и уже оттуда, с мизерной долей интереса, стал наблюдать за мной. Меня охватила паника. Я пытался грести руками, но неведомая сила начала тянуть меня ко дну. Хватал ртом воздух, но задохнулся. Оказавшись под водой, я подумал о том, что здесь очень интересно заглушаются звуки. Именно эта мысль была первой. То, что я могу утонуть перестало меня волновать, когда я уже оказался под водой. Я, шестилетний мальчик, впервые познал безысходность именно там, в озере. Под водой было глухо. Я сделал пару движений руками, чтобы выбраться на поверхность, но ничего не получилось. Мои ноги достигли илистого дна и тогда, поразившись щекотке, я открыл глаза. Озеро было достаточно глубоким для меня. Когда я поднял глаза кверху, то увидел лучи солнечного света, гулявшие по поверхности озера. Этот свет немножко касался и меня. Вытянув руки перед собой, посмотрел на блики, что появлялись на моей коже. Я осмотрел дно, увидел водоросли бурых оттенков, валявшийся мусор, типа бутылок, заметил проплывающих мимо меня маленьких рыбок и сделал ошибку: я открыл рот. Вода большим потоком начала наполнять мое горло. Я почувствовал свет только тогда, когда вновь открыл глаза. Меня вытащили на поверхность. Взглянув на лицо своего спасителя, я увидел своего самого старшего брата — Сергея. Никогда больше ни он, ни я этого не делали, но в ту секунду я крепко его обнял. Я был мокрым, поэтому сам не понял, как начал беззвучно плакать, а слезы были такими горячими. Наверное, Сергей догадался, что я плачу, но ничего мне не сказал. Мы доплыли до берега, где он еще раз похлопал меня по спине, дабы удостовериться, что вся вода вышла. — Все нормально, Платон? — спросил он очень ровным, практически безразличным голосом. Я кивнул. Говорить в ту минуту у меня не получалось. Я заметил своего отца и братьев, стоявших по обе стороны от него. Отец недовольно фыркнул — мелькнувший ранее интерес, растворился вместе с моими надеждами научиться плавать. Он позвал Сергея, но брат не двинулся с места и не оставил меня одного. Много лет спустя я понял, что Сергей и думать забыл об этом случае, но я его запомнил. Может детская благодарность оставила свой след, но самого старшего из своих братьев, я не то чтобы любил, но ценил чуточку больше остальных. Мы пробыли на озере до вечера. Водоем окружал лесочек; я ушел туда, укутанный одеялом, и до сумерек просидел под деревом, пока не услышал, как стала заводиться машина. Меня бы забыли, в этом я был уверен и с удовольствием остался в этом лесочке, но близость озера меня пугала. Я выбрался оттуда и побежал к машине. Больше об этой истории никто никогда не заговаривал. Я думаю, что про нее уже давно забыли, но я буду помнить о ней до конца своих дней. Очень долго я не мог заставить себя купаться в ванной, а когда заставил, то пользовался исключительно душем. Даже сейчас, спустя столько лет, ванну я никогда не набирал. Озера, реки, болота — всего этого я избегал и чурался. Я боюсь фонтанов и обхожу их стороной, пляжи тоже избегаю. Лишь однажды я нырнул в озеро, когда увидел, как тонет мой сын Сева. Тогда он еще им не был, но это мне не помешало прыгнуть за ним. Ни за что на свете я не позволил бы ему утонуть, не смотрел бы на это со стороны, как делал в свое время мой отец. Только оказавшись в озере, я понял, что там совершенно неглубоко и вода мне по пояс, но в первую минуту я этого не знал. И еще один раз Сева затащил меня на катамаран. Этот мальчик может попросить меня о чем угодно и я думаю, что не смогу ему отказать. Он знает, что я боюсь воды, и более не старается меня туда заманить. Он понимает, что мне до сих пор очень страшно. — Не бойся, папа, — говорит он в таком случае. — А я пауков боюсь. Они такие жуткие. Я смеюсь в ответ. Знаю, если увижу паука, сразу же уберу, чтобы сын не заметил его первым. Я хочу отгородить Севу от всех страхов. Наверное, это обычное родительское желание. Я не согласен со своим отцом, что страхи нужно искоренять. Пусть они будут, эти самые страхи.