Было бы желание

Князь Андрей был убит изменой Наташи. Ему было бы легче получить пулю в сердце, чем такой плевок в душу. Было отчаянно стыдно и невыносимо противно вспоминать, как он ожил, затрепетал и потянулся к ней всем своим существом. Как быстро забыл о разнице в годах — так же быстро, как она его. Как поверил ей и в то, что теперь и его не минует в этой жизни счастье. Особенно гадко было вспоминать, как он, непрестанно и радостно улыбаясь, подъезжал к Москве. Как все сжималось и таяло от нежности у него в груди. Впервые влюбившимся зеленым юнцом он и то так не волновался при встрече с возлюбленной. И никогда никого не любил так прежде. Вовсе не любил, в сравнении с могучим, бурным чувством, которое пробудила в нем, как и его самого к жизни, эта девочка. Не дождавшаяся его считанные недели. Проводимые им в мыслях о ней одной. Рисующим в воображении их долгожданную встречу. Князь Андрей засыпал, вспоминая волшебное сияние ее огромных глаз, смотрящих только на него, видящих его одного во всем свете. И вишневую пьянящую сладость полных губ, которых никто не касался до него, их хотелось целовать и целовать до головокружения! Ее хрупкий стан, что боязно было ненароком переломить, прижимая Наташу к себе во время поцелуя, от которого замирало в груди сердце. То самое доверившееся ей сердце, которое она с уничижительным смехом вырвала из его груди и раздавила своей бальной туфелькой. Ощущение было именно таким. Как от публичной пощечины — тоже. Однако самый мучительный стыд Болконский переживал, вспоминая о своем первом порыве при свалившемся на него тяжелым камнем известии. Бежать к Ростовым. Бежать к ней! Узнать, что произошло, кто вынудил написать ее это письмо?! От кого ее нужно защитить, взяв под свое крыло. Ведь не может же быть, чтобы Наташа разорвала их помолвку по своей воле. Ведь она любит его! По-настоящему, он же видел, чувствовал, прекрасно знал это! Это из-за его отца, из-за сестры, из-за таинственного «доброжелателя», невесть что нашептавшего о нем его чистой наивной девочке? Или из-за него самого?! Не написал ли он ей что-то лишнее, задев тем ее скромность и чувство собственного достоинства, не обидел ли ненароком чем-то? Так сильно, что Наташа, не помня себя, горько плачущая и оскорбленная до самой глубины ее светлой, ласковой души, написала то, что убило его на месте, не хуже вражеского ядра. Но что можно еще исправить. Было бы желание, которое, наверняка, есть и у нее! Они только увидят друг друга, обнимут, и все дурное исчезнет! Само по себе или он легко справится с чем угодно! Одна лишь смерть непоправима. Все остальное в руках и силах человеческих. Он был уже на полпути к гостеприимному дому Ростовых, когда его остановил случайно услышанный разговор. Не бывает случайностей. То была сама судьба. На дороге перевернулся воз, перегородив все от края до края. В остановившемся рядом экипаже громко смеялись и взахлеб обсуждали неудачное «похищение невесты». Молоденькой графини Ростовой. В первую минуту князь Андрей даже не понял, что речь о ЕГО Наташе. Во вторую вскочил, чтобы вбить мерзавцам их грязные инсинуации обратно в глотки. И только потом вызвать, как полагается. Он сам себя не помнил, а, опомнившись, понял все. Что все правда. Что никто так и не знает об их тайной помолвке. Что Наташа стала «невестой» другого. Что он забыт и предан. Забвению… Наверное, это ему за пренебрежение первой женой… Не может же подобное горе настигать человека просто так, ни за что… Да, горе. Самое настоящее. Непоправимое. Как смерть. *** Князь Андрей провел день, как в петербургском вязком тумане, однако к ночи сна у него так и не появилось ни в одном глазу. Воспоминания и мысли приходили одни за другими, безостановочно терзая и мучая, не давая покоя ни на мгновение. Ему было зверски плохо. Настолько, что напиться и то не хотелось, только хуже бы стало. Хотелось сделать что-нибудь ужасно глупое, но дающее хоть какую-то моральную разрядку — расколошматить что-то, разбить вдребезги! Да не что-то абстрактное, что под руку подвернется, а одно конкретно взятое поганое рыло, нового Наташиного жениха. Или прибить ее и залезть в петлю, накинув оную на тот самый проклятый дуб, и больше не мучиться. — Князь Андрей! Князь Андрей! Ради всего святого простите меня! — донесся до смотрящего в потухший камин пустым мертвенным взглядом Болконского едва различимый голос Наташи Ростовой. Как он мог не узнать его… Так же, как не могло не дрогнуть его сердце, сжавшись болезненно и сладостно. Ее милый чарующий голосок, как давно он его не слышал… Вот он и рехнулся от переживаний, какая гнусная пошлость. — Пожалуйста, князь Андрей, умоляю вас, простите меня! — столь же явственно прорыдала неверная невеста у Болконского в голове. По которой тот самоиронично, издевательски усмехнувшись, постучал себя костяшками пальцев. Стук неожиданно получился настолько громким, что побывавший не в одном сражении офицер вздрогнул. Тут же раздался новый стук, сам по себе! Все, финиш. Он точно спятил… Стук раздался вновь, откуда-то позади. Болконский нервно оглянулся в сторону находящегося на третьем этаже балкона, и воочию убедился, что пережитое сказалось на его психике самым губительным образом. На балконе стояла Наташа! Со смертельно бледным лицом и горящими неистовым огнем глазами. Такое могло только примерещиться. Откуда ей там взяться?! Ведьма она, что ли, на помеле прилетела? Впрочем, да, еще какая, но не в прямом смысле. Или вурдалак, и говорила Наташа сейчас не «простите», а «впустите». Попила она уже ему кровушки, будет с нее. — Князь Андрей, князь Андрей! Пожалуйста! — увидев, что замечена, Наташа заколотила по стеклу с такой силой, что затрещало готовое разбиться стекло. Она же порежется! Подумав об этом, и не думая больше не о чем другом, все еще потрясенный, с трудом соображающий молодой человек бросился открывать примерзшую от стужи дверь, свалив по пути стул, на котором просидел без движения не один час кряду. — Вы с ума сошли! — накинулся он на рухнувшую ему на руки взахлеб рыдающую девушку, — Как вы здесь оказались?! — З-залезла п-по дерев-ву, — дрожащая от холода, слез, нервного напряжения и страха, кое-как выговорила девушка. Кое-как и одетая тоже — шубу Наташа надела на совершенно не греющее ночное одеяние. Платок с ее головы сбился метелью, волосы, увязанные в папильотки, покрылись снегом, заиндевели. — Простите меня!