Ugly people in ugly world

***

...and let her go.

Мартина улыбается дико, необузданно; шьёт обветрившиеся губы страшно резаной бездвижной лентой. Глотает дым и смотрит на очумевшего от её слишком-заскоков Ксабьяни - молчит, проталкивает по носоглотке обездоленный хохот и продолжает быть той Мартиной Стоессель, которую вряд ли кто-либо мог понять. Кроме Него, конечно. Она давит в голове мысли о прошлом и будущем - знает наверняка; знает, что прошлого у неё нет, а будущего может не быть. Вспоминает дьявольские руки на спине и с секунду не дышит совершенно; а потом явно ощущает на подкорке гнусное шевеление выгибающихся Его очертаниями периферий. Скулит и трясётся всеми внутренностями, - Ксабьяни не понимает без малого ни черта. Она мнёт и сплёвывает мысли, прячась в объятиях мексиканца - но это настолько не-то, что она внутри тысячи раз повторяет себе зачарованно: "ты не ты. он не ты". И снова вдыхает его запах. И снова пытается скрыться от Него в межрёберных. Ксабьяни не знает, что с ней не так. Она худеет, прижимается к нему пуще прежнего и говорит настолько мало-завуалированно, что он имеет /не/удовольствие общаться с ней исключительно прикосновениями - она не позволяет заходить далеко и губы в поцелуе распахивает настолько редко, что он каждым позвонком ощущает повисшее недо/пере/понимание. Но он ничего не делает - потому что с какого он снова должен её терять из-за подозрений? А она продолжает сходить с ума - то быстро, то медленно, то глубокими порезами, то рюмками водки (Мартина не любит водку, но и саму Мартину вряд ли кто-то любит). Хорхе улыбается ей всегда. Она читает по волосам, по коже, по каждой выпирающей косточке и венке на запястье - что Он достанет. Что вклинится ей вихрем в слабенькие лёгкие и сломает окончательно весь её хлипко-шаткий мир наповал. Чтобы она больше никогда не оспаривала Его превосходство. Чтобы разрушение стало ею в той мере, в которой поздно уже лечиться - лечение есть, и оно каждый день топится в клокочущем Аде нутра. У Мартины нет ответов и нет никаких сомнений в том, что Он, конечно, абсолютно точно убьёт её своими крайностями и той корявой безбрежностью поглощённых темнотой морозно-карих глаз. У Него глаза съедает треклятая бездонная Вселенная, лишённая воздуха и тепла в той же мере, что и шанса на восстановление. "Восстановлению не подлежит", - на Хорхе словно написана эта пугающая фраза. Но ведь не было холода в Его словах, когда Он говорил, что хочет её. Что не желает её отпускать - но отпустил; потому что знал, разумеется, что она вернётся. Вопрос времени, как говорится - как надолго хватит её маленького стойкого сердца. У неё бронхит аорты, потому что Он - и та надежда, которую она выхаживала глубоко внутри - обратилась айсбергом, когда Он отчеканил четыре чёртовых слова: "я тебя не люблю". Не люблю. Тебя. Я. Тебя. Нет. Просто нет, понимаешь, Мартина? Понимаешь, глупая девочка, - девочка-которая-надеялась, - понимаешь? А Он так усидчиво твердил "ты же знаешь". Твою мать. Что, что, что, что-что-что, чточточто она должна знать?! Хорхе Бланко, Дьявол, дай хоть одну подсказку. Но Он по-прежнему оставался далеко и порол ей запястья лезвием самодовольный ухмылки. И только один единственный раз, после химии, в четверг, позволил себе облизнуть при ней губы, причём Стоессель совершенно точно готова была зашить веки, лишь бы не представлять, как она могла бы прямо при всех подняться на цыпочки и впиться в эти самые наркотические губы. Ксабьяни, однако, грел её теплее солнца. С ним она чувствовала себя иначе - не счастливой, но тихой. Просто могла молчать и топиться в топлёном шоколаде его глаз, отчётливо для себя решив, что с ним она может. И всё - просто так (может не напиться, не разговаривать, не целоваться, а тривиально - может). Может с ним, потому что он что-то последнее; настоящее; и настолько её, что чувствует промежклеточно её боль. Но с ним боли нет - и иногда ей кажется, что это он высасывает из неё всё плохое. С ним не любовь; но с ним - важнее - упоение. Тепло. Просто она смотрела на него и знала, что если бы сейчас ей сказали выбрать того, с кем бы она хотела (могла) прожить всю жизнь, это был бы не Хорхе. Это был бы улыбающийся Ксабьяни, который так отчаянно не разрешал Бланко задушить её. Просто близился выпускной, и это не предвещало ничего хорошего. Ксабьяни прижимал её к себе крепче и обещал, что она запомнит это надолго. У него уже был чёткий план на будущее - окончание школы, экзамены, университет, хорошая работа, семья, беспечная старость и - что пугало Мартину - ни намёка на её дальнейшее присутствие. А она просто не знала, что с ней будет дальше - никаких планов у неё не было. Она просто хотела наконец жить. А без него разве могла идти об этом речь? Но она боялась у него спросить. Он же такой, блин, родной; а что если она сейчас сделает шаг, собьёт его, а он что-то такое выдаст, к чему она вовсе и не готова ещё? Но всё спешило, бурлило, менялось и твердило Мартине дотошным голосом разума, что она должна - просто должна знать, есть ли она в его видении идеально-утопического (и столь же нереального) будущего. - Просто скажи мне, - она держала его ладони крепко, словно в них видела какое-то спасение - пусть и временное, пусть и не совсем то, которое всегда было межмолекулярно, - просто пожалуйста. Ради меня - сейчас. Ксабьяни, - она выдохнула и поправила выбившуюся из-за уха прядь, отчего парень стал ощутимо напрягаться, - я... ты... твой грандиозные планы на жизнь... просто я не знаю, как спросить. Просто... там есть хоть немного меня? Ксабьяни улыбнулся и готов был расхохотаться прямо ей в лицо, а она ощутила, как меж позвонков пробежали электрические волны и мурашки. Он молчал, только искрясь и освещая всю комнату светом задорных карих. - Там нет никого, кроме тебя, Мартина. Я не хотел, ну, знаешь, торопить тебя, потому что ты, вроде как, очень сумасшедшая в последнее время, но сейчас, наверное, если уж ты заговорила, - она внутренне умилилась его нелепому порядку слов в предложении и слегка расслаблено потянула уголки губ. - Мартина Стоессель. Ты станешь моей женой? У неё дыхание разом перекрыло, и разум застлала волна исступленного жара, а мысли начали в беспрестанном круговороте колесить по черепной коробке. И внезапно перед глазами нарисовался образ хохочущего грёбаного-Бланко, с надписью на картонной табличке: "я не исправим". - Я... Она тоже, Хорхе. Она. Тоже.