Ugly people in ugly world

***

...но вкруг очей змеился пламень красный.

Хорхе внимательно изучает картину Ренуара на стене, когда раздаётся крошаще-раздирающий тишину звонок в дверь - и он, конечно, знает наверняка, что это она. Что даже несмотря на завывающий ветер и барабанящий по стёклам дождь, она здесь. Потому что здесь он. Потому что они. Потому. Что. Это. Насущное. Саднящее в самом существе, вложенное, кажется, с детства. Мартина должна чувствовать себя осквернённой и опущенной, но вместо этого она жадно извивается под Хорхе, который вдыхает и втягивает поатомно её запах, дробя его в пьяно-терпких вздохах, осаждающих по плотно скреплённым жемчужинами зубов губам. Он, словно голодный, прикусывает тонкую кожу и пытается словно вобрать в себя каждую её частичку, проломить её кости сквозь свои и овладеть ей в конечной степени. Он чувствует её совершенно отлично от всех остальных - явно выделяет её выпирающие позвонки, её разбросанные по подушке шоколадные локоны и её язык, выгибающийся во рту два раза в его имени; и даже оно звучит от неё с каким-то особым смыслом. Она беспорядочно проникает языком ему в рот, распахивает рот навстречу ему и знает сейчас точно, что никогда его не забывала. И он чувствует этот электрический заряд страха в кончиках её пальцев, возвышается горделиво-бездыханно над ней на локтях, якобы вопрошая у неё разрешение на дальнейшее развитие событий. - Не останавливайся. Не уходи, - Мартина, взрослая, пустая, ломающаяся и ломаная, вдруг понимает, что ей не нужно больше него рядом - что ни Ксабьяни, ни тысячи других мальчиков не заменят одного Бланко рядом. Он скалится - видит, что она изнутри испепелила своё высеченное на солнечном сплетении обещание его никогда больше не любить - и целует её совершенно по-новому:с какой-то искромётно-космической нежностью. И ей становится так необыкновенно от одного этого, что она ногтями впивается в его спину и слабо подвывает сквозь поцелуй. Хорхе внезапно отстраняется, и у Стоессель отвратительно саднит нёбо, и сосёт под ложечкой от осознания, что сейчас он поднимется, накинет белоснежную рубашку и, удовлетворённо оповестив её о своей победе, уйдёт восвояси. Он сводит брови и хмурится; буранно-кофейные глаза вьюжит и плющит какой-то мириадической усталостью. - Не уходи. Мартина. Не уходи. Я хочу тебя. Я хочу тебя. - Ты же знаешь, что я твоя. Что я всегда, даже слишком, даже пере, - твоя без остатка. Тебе нужно сказать эти три слова. - Я не могу, девочка. Ты же тоже знаешь - я по рукам и ногам связан грёбанными контрактами. У меня нет даже сердца, чтобы любить тебя. Я не могу, Мартина.. Я не могу быть твоим. - Но ты же любишь меня, верно? - и это мало походит на вопрос, потому что она лукаво-пронзительно вперивается прямо ему в глаза, в которых стеклянная бездна поглотила некогда тепло-коричную радужку; темнота вклинивается промеж миндаля, и получается Хорхе - безупречный; диссонансный; её. - Я ведь вижу. Слышу. Чувствую. - Ты думаешь, что знаешь меня, Мартина, но я не люблю тебя, понимаешь? - и он не чувствует, как сводит внутренности и слипаются воедино лёгкие, принимая к лопаткам, потому что, кажется, это и не любовь вовсе, - зависимость - обессивно-компульсивное, может? - Я не любил тебя даже тогда, в четырнадцать, когда ты уезжала; даже когда я впервые поцеловал тебя. Я не умею, ты же знаешь. Кто будет знать меня, если не ты? И Стоессель не выдерживает - просто ошибается в очередной раз, спотыкается о подложенные мины его лживо-притворной улыбки и приторно-показных притязаний на умение меняться. Он снова отравил её. Он снова опустошил все задворки. Он снова вернул к чёртовому началу - где нужно бороться за себя, где нужно всех находить и всех неизбежно терять. Уходит тихо, бесшумно, босыми ногами, роняя слёзы на холодную плитку. - Всё повторяется, Хорхе. Ты снова всё испортил. Я больше не хочу пытаться. Я больше не пущу тебя в свою жизнь. Хорхе не хочет, чтобы она уходила, но он должен дать ей шанс на окончательное счастье (которое он, всенепременно и без сомнений, хочет разрушить). Окончательное счастье в них. - Ты вернёшься, - он хрипит, а она замирает, потому что понимает - в ужасе, в каматозе, в необъяснимой дрожи и вспотевших ладонях - понимает каждой выкуренной межрёберной, что он охерительно-прав. Грёбаный-грёбаный-грёбаный Хорхе Бланко. Треклятый манипулятор. Грёбаный как-я-тебя-хочу Хорхе как-я-тебя-ненавижу Бланко. Грёбаныйгрёбаныйгрёбаный. - Ты вернёшься, потому что тебе плевать, верно? Плевать на отношения с Ксабьяни, на моё безразличие - ты же эгоистка. Тебе же важно только то, что ты, а что все остальные - нахер. Нахер всех. У тебя же появится абстиненция, и ты снова придёшь. Ты же умная девочка, Мартина. Ты же знаешь. Ты-же-знаешь. Тыжезнаешь. Твою мать. Просто... ты же знаешь? - Ничего ты не знаешь, Хорхе. Ничего. Ты. Не. Знаешь. И она просто слишком чувствует промежлопаточно, как он улыбается ей остриём кинжалов в спину и просверливает дыру в темечке взглядом коршуна. И она немного загибается и умирает от этого - предательски, а он видит. - Ничего личного, милая. Ты же знаешь. Ты. Же. Ни черта. Уже. Не. Знаешь.

***

Нагие души, слабы и легки, Вняв приговор, не знающий изъятья, Стуча зубами, бледны от тоски, Выкрикивали Господу проклятья.

Больше всего в данный момент Мерседес хочется расплавиться в бушующем у висков свинцовом океане непонимания. Провалиться сквозь эту землю или просто оказаться где-то совсем не здесь. Но на неё по-прежнему устремлён надсадный взгляд Руджеро. И чайно-дождевые глаза, наполненный нежностью только к ней. А сзади по-прежнему на подкошенных ногах стоит Лодовика, вперившись продрогше-расколотым взором в её затылок. Какого-чёрта-всё-так-выходит. Просто какого чёрта? - Я люблю тебя, - уверенно констатирует Паскарелли, не замечая стоящую поодаль Комельо, которую в этот момент - совершенно точно - до самой глотки канает дробь сердца, и которая готова поспорить, что что-то внутри протяжно скрипит и вдребезги раскалывается. - Я хочу тебя, Мечи. Ты мне нужна. Брюнетка слегка кривит губы в улыбке. Мята и преисподняя. Персики и безысходность. Одиночество и звук нещадно колотящих в окно капель. Просто что-то такое похожее, но далёкое (отдалённое). Она берёт с дивана плед, накидывает его на плечи, и, отталкивая стоящую в трескучей кипящей тишине пару, выходит на улицу. - Лодовика! Лодовика, ты заболеешь! Вернись, пожалуйста, блин, вернись, - голос Мерседес трепещет и скачет оттенками, но она не слышит ни единого слова от Руджеро. И так мерзко становится - просто так гнусно, грязно и горько, что она ускоряет шаг. К чёрту их. И скрывается за поворотом. - Это ты виноват! Я же сказала, что ты разобьёшь ей сердце. Господи, она же ещё девочка, она же... Руджеро! Руджеро, она одна, в пижаме, тапочках и пледе под ливнем. Ты хоть понимаешь, чем это может кончиться?! Я пойду за ней, - она хотела накинуть пальто, но Руджеро только впился в её губы поцелуем. - Моя. Моя, - жарко шепчет он, и Мерседес сходит с ума, потому что никто никогда так ей не говорил. - Я найду Лодовику. Жди меня в постели.