Laertes

Hamlet His Highness - Letter To Friend 03:10 Некоторые из островов зубчатого побережья напоминают по форме пятна в твоем глазном яблоке - уж это бестолковый я запомнил как свои пять пальцев. Серая дымка за ободом серого каменного балкона настолько сера, будто камень неуклюже испаряется и перетекает в небо. Пальцем чертить неровные дорожки вслед за каплями, залетающими на пол с козырька - не ахти какое времяпрепровождение, но... Казалось бы, эти серые равнины, мелкие болотца, выжженные морозами пространства голой неровной земли, короткие ощерившиеся перелески и комья заиндевелой, подавившейся мерзлой водой травы вовсе не ждали меня - ни с высоты птичьего полета, ни твердо стоя на полузыбкой, хлюпающей от тающей корки земле не увидишь их приветственной улыбки родному, полузаблудшему сыну, щедро расточающему собственное ничем не занятое время на "дом", а ведь когда-то... "Ничем не занять твоего времени", - поет какая-то охотливая до сырости пичуга, и воистину. А ведь это правда были озера, заполненные стекшей с холмов, полупросоленной кратким временем твоей жизни водой, и нерастаявший снег плавал на поверхности стальными айсбергами берега, с которыми сталкиваться - жизни стоило. И вот уже двоих утопленников не нащупать баграми на илистом дне. Частенько мы просыпались одним нерасплетенным клубком, и маленькая сестра перебирала мою пшеничную шевелюру лучисто-горячими пальцами. "Солнце в твоих волосах", - возился, как тихий теплый кот, под сводами комнаты ее смех, совершенно контрастный Дании. Вся она была контрастна родным берегам, и, казалось бы, вовсе заброшена сюда по забавной проделке своевольного божества: темные кудряшки, зелень глаз, румяные щеки, ловкие движения, длинные ноги, подвижная резвость, неугомонные колокольчики смеха. "Офелия, потише на лестнице!" - надрывались няньки, и странно, как за столько лет никто не свернул себе шею, даже запястья не вывихнул. Мы были так непохожи. - Ну и кто же тот незнакомец? - подмигиваю я, распутывая разноцветный шелк шитья, давно заброшенный и свалявшийся в углу. - Принц Гамлет, - опустив глаза, продевает нить в иглу зардевшаяся сестра, и красная дорожка провисает в воздухе между нашими руками. - Принцев много, родная, жизнь - одна. На столе притаились чайные розы, оплот неожиданно теплого лета. Офелии шестнадцать, она слушает в пол-уха, и странно смотреть, как непринужденно, почти случайно в ней повторяются, сливаются в круг детские жесты, что-то острое, трогательное и - мои собственные привычки, но сердце-то в ней женское, и этот красный дрожащий комок, который я невольно представляю, портит всё старое, уютное ощущение близости, может быть, изначально обреченной на безвозвратное. Юркий золотой лучик на глянцевой пряди, обнимающей щеку. Запах яблок. - Вот вы какой, благородный сэр Лаэрт! - расцветает однажды угловатой ухмылкой аристократически бескровный рот. Ломанный силуэт в дверном проеме. - Милости просим домой! И то ли свет падает так причудливо, то ли на самом деле рука, беззастенчиво обвивающая девичьи плечи, молочно-бледно просвечивает. В конце концов, кто я такой, чтобы назначать запреты? Я прокусываю кожу, и из бескровного алебастра вьется по каплям алый соленый цвет. Я прокусываю, сминаю, слизываю, замаливая бескорыстную подлость и странное, горячее безумие, потому что дни холодны и пятна снега надолго заменили этой земле звезды или это просто я чертовски слеп. "Угольно-черный" - крутится на языке, и не поспоришь, что тебе не идет: камзол под горло, глухие манжеты и что-то невообразимое, почти девичьи-узкое, схваченное темной тесьмой, окольцовывающей тонкие икры. Ты как будто загримирован для сцены. "Ты как будто существуешь на сцене", - неуклюже толчется в висках, когда, покинув нашу комнату, ты украдкой отряхиваешь ладони и как-то сразу оттаиваешь, выгибаешься кошачьей тенью, собственной не имея.