Laertes

Ling Tosite Sigure - Moment A Rhythm 16:50 C чувством выполненного долга я вернулся из страны, такой же неприветливой, как камни и пыль ее дорог. "Ты станешь тем, кем должен быть", - говорил отец, приземистый, скользкий лысоватый человек с землистым непроницаемым лицом, и из его влажного, брезгливого рта это выплевывалось как "Ты сменишь меня", такое пресловуто-родительское, такое монолитное, окостеневшее в собственной форме. Тогда я поклялся, что когда-нибудь напишу обо всех людях, которых видел, на бумаге. Три года спустя я, наконец, достаю перо, высохшей змеей свернувшееся в нижнем ящике стола. Эльсинор выглядит выпотрошенно, как будто его строил веселый сумасшедший. Когда мне начинает сниться, что я поддеваю носком ботинка камни, ракушки и высокие столбы песка, я чувствую, как за тонкой пленкой осмотически проницаемой грудины собрались все мои "некто" и "никто", и оттуда, изнутри, из горяче-алой глубины, щекочут пальцами горло, так, что до зубовного скрежета хочется выбежать из многоугольников комнат под открытое небо, на открытое всем ветрам времени, гладкое, безлесое тело долины, расплющенное, размазанное по гранитной тверди, как апофеоз одной из декартовских плоскостей, выскользнуть, выпутаться и - заорать ненасытным животным с соленой кровью и влажными, подвижными глазами. Но вместе мы вываливаемся лишь в голодное утро, как ухнувшие в пролом крыши птицы с севера. В самые жестокие недели прошлых зим огромные, ширококрылые и потому отвратительно непропорциональные существа с побережья, бывало, падали на подоконник как подкошенные, бездыханно соскользнув с конька крыши и дробя перья и кости в мелкое льдистое крошево. Я старался прикрыть ладонью глаза сестры, прибегавшей на шум. Я считал мертвых птиц дурным знаком. И электрические сполохи северного сияния, и гранатовые бусы королевы, и собственные сны, и отскочивший от мишени дротик были дурными знаками. Возможно, стоит рассказать, что именно благодаря тебе я плыву по проулкам, перелопаченным воображением этого сумасшедшего строителя, - пусть не совсем в целости и сохранности, пусть. Но, видимо, в свое время я упустил значительную деталь: разговаривать с мертвыми - бессмысленно. Историю героев переписывает время. В вечерние часы твои зрачки спокойны. Уличить эти глаза в наличии цвета в навалившейся тяжелым комом темноте - всё равно что слепому растолковывать математические символы, модные цепочки знаков-китов мироздания, сотни моих университетских листов, хотя ты и имел привычку думать, что я способен лишь махать кулаками. Там, где ты стоишь, грозой однажды раздробило дерево. Или это картинка из детства причудливо наслоилась в диапроекторе моей памяти на место, где ты стоишь? На пятачок выгоревшей земли, с которого не сдвигаешься ни на шаг, прочно, безумно, как корень векового растения. Эти летние травы всегда выглядят, как соскобленные со столешницы эльсинорского кабачка стружки. Само лето - выброшенная на берег рыба, в агонии, бестолково глотающая яд неразбавленного воздуха. По тому, как лежит солома в твоих волосах, понятно, что я, очевидно, вряд ли когда-нибудь преклоню перед тобой колено в присяге, - ты, скорее, истлеешь месяца через два-три от воспаления легких или пустяковой случайности. Пара забавных штрихов к портрету интроверта. Не короли переписывают историю, а случайности. Стоило ли твоему августейшему родителю поднимать золотые кубки и петь гимны новым временам? "Приходи, отец, посмотреть, каким я стал!" - глумливо улыбаешься ты, запрокидывая голову. Беззащитная синева артерии едва угадывается замысловатой картой, а я до сладкого послевкусия ненавижу густой, смоляной запах сухой травы - запах мертвой рыбы и падали, лишнее напоминание о стране, в которой я жил, но не остается ничего, кроме как упасть рядом, зарываясь пальцами в твои волосы - или в солому, или в твои волосы, нацеплявшие ломких былинок? Глаза зажмурены, и я ориентируюсь по дыханию. Учитель рисования советовал Офелии делать тени светлее, а сестра неуклюже дробила пространство на иррациональные, угольные сегменты, создавая иллюзию нацеленности в одну точку. Долговязому, сутулому придворному с узловатыми пальцами вряд ли жилось сладко. Зарабатывать в наши дни на жизнь, рисуя, тяжело. те, кто зарабатывал этим, уже умерли, правда. Делать тени светлее - делать свет темнее... Я научился ходить за слугами по пятам почти бесшумно, но этот всё-таки обернулся через добрую дюжину лестничных пролетов. Не стану же я объяснять, что разве что неподвижный взгляд в чужую спину да западный ветер освобождают меня от...