Laertes

When My Life Is Over - the Last Farewell 01:29 I See Stars - NZT48 04:18 *** Светофор мигает, заставляя остановиться. Непонятно, зачем он работает в три часа ночи здесь, на пустынном перекрестке заиндевелой, грязной городской окраины, днем впитывающей прозрачное мартовское тепло, а по ночам лениво черствеющей на глазах. Миллиметровая ледяная корка на асфальте напоминает загустевшую слюну, бурую от песка и глиняной пыли, летящей с ближайшей стройки. Отвращение. Отвращение – вот единственный верный друг, неотступно сопровождающий меня последние две недели. Огромные башни строительных кранов бледными полулунами мигают в темной вышине, расчерчивая круги вокруг своей оси в timelapse. Вращаются, наклоняются к неуютной тверди взрытой почвы, как журавли на рисовом поле, – людям постоянно не хватает места, и они всё отвоевывают и отвоевывают его у окружающей действительности, даже ночью. «Строительные краны» - есть в этом что-то знакомое и грустное. Желтая светодиодная сетчатка распахивается, склоняя к действию, а я рассеянно постукиваю пальцами по рулю. Снова сбежал. Она была милой и предлагала кофе, подразумевая, наверное, нечто совершенно иное, чего я так и не научился понимать, а я улыбался и руками мог потрогать, как разлагается уютная человеческая действительность, разливая тошнотворный запах полусгнившего белка. Отвращение… И впору бы запустить привычный механизм, не требующий подключения мозга: распахнуть окно, впуская колючую пост-полночь – крутануть колесико ненавязчивой мелодии – потереть переносицу, отбрасывая ошметки сознательного – мягко втопить педаль газа в пол. Но что-то сбивается, выбивается из ритма, и воспаленное сознание обреченно тащится по усыпанной глиняным крошевом плоскости, пытаясь обнаружить ошибку. Эвристический анализ, или как его там… Ты сидишь на спинке скамейки под козырьком остановки, натянув безразмерный капюшон до самых бровей и покачивая головой в такт музыке. Не лучшая идея для середины марта – разгуливать по улице в одной бесформенной толстовке. Эй, каким ветром тебя сюда занесло, парень? Уж точно не тем, что сонно гоняет по дорожному полотну мелкий мусор, ошметки разорванной афиши и накручивает чешуйки ряби на водные окна не успевших схватиться мутной корочкой луж. На правой щеке длинным росчерком кровавит глубокая царапина, ты периодически подносишь руку к лицу и промокаешь расползающиеся во все стороны влажные края грязноватым рукавом, недовольно морщась – насколько позволяет различить изменения мимики частое кружево теней, мятой вуалью наброшенное на купол остановки. Интересно, кто это тебя так… - Привет. Подвезти? – торможу у обочины, резко опуская стекло, будто кто-то толкнул меня в спину. Ты скидываешь наушники, из вертлявых змеек которых в салон ползет шершавый нойз. - А откуда вы знаете, что мне нужно куда-то ехать? Может быть, я – вампир, подкарауливающий свою жертву в ночи? Слава богу, хотя бы с юмором у моего собеседника все в порядке. А вот насчет остального - не уверен. - Ну, как хочешь… В конце концов, что за несвойственные характеру материнские инстинкты? Вполне естественно, что ты не захочешь садиться в машину к незнакомцу. Однако распахнутая правая дверь говорит об обратном. Плюхаясь рядом, ты приносишь с собой влажный, сладковатый запах разреженного ночного города, пыльных оболочек фонарей и мокрой газеты. - Вообще-то, я не против. Здесь недалеко – через четыре перекрестка налево, во дворы, только придется развернуться. Я покажу. С появлением нежданного гостя, лобовое стекло едва заметно запотевает. Откидываюсь на сиденье, выкручивая руль до предела, и краем глаза наблюдаю, как ты увлеченно копаешься в телефоне, мертвенно-синяя подсветка выхватывает из полумрака черную растрепанную челку, занавешивающую пол-лица, и большой светлый глаз, немного слезящийся от ночной прохлады. Неизвестная мелодия продолжает играть – размеренный шепот, примешивающийся к звуку неутомимой старушки-стереосистемы, вроде бы, хардкор (или еще какой-нибудь «-кор», никогда не умел различать эти стили, если между ними вообще существуют мало-мальские различия). Шины опасно скользят по разбитой плоти дорожного полотна, ползущего под уклон, устало шоркают на поворотах. и Снова светофор, черт бы его побрал! - Послушай, это… Тянусь к твоей щеке – ты не успел ее отереть, и буро-красный нервно собирается по нижней кромке, пластилиново растягиваясь уродливым мазком. Кожа холодная и мягкая на ощупь - вполне человеческая. Забавно, ведь я даже не знаю твоего имени. Наверное, это некрасиво, хотя на следующее утро я вряд ли вспомню о тебе. - Ничего, всё в поря… И тут я слышу Это. Или же «я снова слышу это»? Наверное, это могло бы убить неподготовленного человека. Вибрирующий, полоснувший по легким ультразвук просачивается через подушечки пальцев и живым электричеством разливается по венам, заставляя морщиться от резкой, горячей, выворачивающей внутренности боли, похожей на вспышку молнии. Отдаленный гул тысяч голосов, взывающих из глубины, рикошетом выплеснувшихся вовне. Поющий, многоликий гул, колокольный набат в моей голове. Старинный, древний, как мир, призыв к оружию. Звон лопающейся на ветру паутинки. (Откуда я могу помнить? Как я могу слышать это - в три ночи, на отшибе города? Что за замысловатый глюк?). Сальто-мортале. Во рту сухо и горячо, как будто сгусток крови ворочается в носоглотке. Шорох осыпающихся песчинок. нарастающий и стихающий хор голосов, экстраполирующийся ночь за ночью, бессонницу за бессонницей. Множество голосов, нагоняющих, опережающих, пытающихся перекричать, переполнить, перекрыть друг друга... Жидкое, неудержимое, своевольное электричество. Это - сигнал. Шифр. Но я забыл, где искать дешифратор. Может быть, дешифратор - это я сам? Или ты? Какое-то огромное животное передает мне сигналы, выстукивает их когтистой лапой по моим развороченным в крошево ребрам. Какое-то чудовищно огромное животное, случайно заплутавшее в твоем тщедушном теле. Гадкое, грязное, скользкое. Оскальзывающееся на весенней слюне тротуара. Я уже видел такое, когда мать попала в аварию, – глянцевые кругляши дефибриллятора, приникающие к грудине металлическим императивом жить. А теперь эти пять с лишним тысяч вольт разрывают мои несчастные капилляры. Железный привкус… Ты открываешь и закрываешь рот, как выброшенная на берег рыба. Пытаюсь отдернуть ладонь, но пальцы словно примагнитило, сил не хватает даже на то, чтобы сжать в кулак свободную руку. Стереосистема, издеваясь, крутит на replay бессмысленное и громкое - первое попавшееся. The Last Farewell – ей-богу, я посмеялся бы, если смог, если, если, если… Гиацинтовые LED-буквы расплываются и танцуют хороводы перед глазами. Переменный ток. Постоянный. Пять тысяч. с половиной. Или двумя третями? Тумблер вышибает, пластмасса плавится, сворачивается в уродливое месиво. Меня тошнит. Красный сменяется желтым. Желтый выцветает до зеленого, а тот, недоумевая, растекается по матовым поверхностям, заставляя асфальтовое полотно пузыриться уродливыми ледяными струпьями. Тук-тук-тук-тук-тук… Ты отбросил челку со лба, и два огромных глаза жадно пьют через край ночное сияние. Два светло-голубых глаза. пятна радужки напоминают по форме некоторые из островов зубчатого побережья - уж это бестолковый я запомнил как свои пять пальцев. - Эй, что случилось? Ты в порядке?.. В порядке?? Это ты мне говоришь? Да ничерта! Как я могу быть "в порядке"? Ничерта я не в порядке, ты, лживый ублюдок! Давай, скажи, какое там имя ты себе придумал на сей раз! Чьим именем ты назвался? Кем притворился? Гадина! - Убирайся! Уматывай из моей машины! - кричу я, словно прорвало плотину. никогда бы не подумал, что могу вопить так громко. Еще чуть-чуть, и я выволоку тебя под колеса за шкирку. Ты криво ухмыляешься, натягивая капюшон на глаза, а потом и вовсе разражаешься хохотом, прижав ладони к губам и подтянув острые коленки к животу. - Неожиданный поворот, правда? Что, не хочешь больше меня убивать? Ла-эрт. Ла-эрт, ахахахахаха. *** Всё готово к отплытию. Битую неделю я придумывал самые невероятные предлоги для того, чтобы отец отправил меня во Францию, и вот он, наконец, согласился - наверное, целиком и полностью из-за того, что им сейчас не до меня. У двора другие заботы, да шутка ли - наследный принц Дании сошел с ума! Если мать не научила меня складывать рубашки, не научит никто. Кое-как комкаю льняную материю и заталкиваю в дорожный мешок, прокручивая в голове наш последний диалог. Вряд ли мне пригодится одежда. Цели выбраны. Жертвы определены. Ты шепчешь, что я красивый, смелый и не должен колебаться. Что мы не теряем близких, потому что близкие давно потеряны для нас. Что мы не совершаем ничего предосудительного, ведь таков естественный, неумолимый закон природы - сильный пожирает слабого. Слабый бросается сломя голову, сбивая ноги в кровь, бежит, прячется, закапывается в землю, ищет укрытие, спасается где и как может, воображая, что должен быть хитер, если уж не силен, но слабый - потому он и слабый, раз глупец. Неминуемое всегда настигнет тебя, где бы ты ни находился, как бы искусно ни прятался. Не представляю, откуда ты набрался таких мыслей. Ведь они же не твои, Гамлет? Они не принадлежат ни одному из нас. Всё готово к отплытию, остаются последние распоряжения. Я сталкиваюсь с тобой в коридоре полузаброшенного крыла, больно задеваю плечом. Когда-то давно, еще до нашего знакомства, я прочитал в какой-то книге, что безумие - признак пылкой влюбленности. Теперь это распространилось по всему двору, как чума. Знаю, шагаешь к моей сестре - в рваных чулках, шляпе с поломанным пером, впалые щеки до хруста натерты театральными белилами. Сверкая ледяными глазами в рассеянном вечернем свете, ты уже здесь кривляешься и гримасничаешь, чертов позер! Ты смеешься, а мне страшно: под заляпанным сюртуком я вижу огненную отметку, словно оставленную на молочной коже раскаленным железом. Место, обозначенное крестом. Крошечную точку под царственными ребрами, мимо которой я не должен промахнуться. Никогда. - Ну как я тебе, Лаэрт? Хорош? Жертвы выбраны. Это.. всё? Ты говоришь мне, что я красивый, что я - самый красивый из всех, кого ты видел. Говоришь, что двуличие к лицу только красивым. Валхалла всё равно заберет самых лучших - сейчас или через год. Месть очищает. А я почему-то вспоминаю, что далеко на востоке, там, куда наши корабли не заплывают, красивых убивают в детстве. Меньше разочарований.