Ангел-хранитель

      Было уже далеко за полночь, а она всё не могла заснуть от возбуждения. Разница во времени всё ещё продолжала сказываться и тоже не способствовала успокоению. В голове проносились последние события.       Значит, Мастер.       Как только она узнала о предстоящих съёмках, её ум в основном занимал Воланд. Да и с момента первого знакомства с книгой он главным образом притягивал её внимание. И когда сегодня в пабе ей сообщили, что это будет Рэйф Файнс, испытала смешанные чувства удивления, восторга и слабого протеста. С одной стороны, Питер, как всегда, попал в точку: старший Файнс, когда надо, мог быть угрожающ и обворожителен сочетанием демонической импозантности и внешней безмятежности. С другой стороны, она не сомневалась, что его злодейский образ будет завораживать иначе, чем, скажем, в исполнении Де Ниро, Кристофера Ли или Гафта. Ей казалось, что Файнсу не хватит внешнего шика, яркости что ли. Он тусклый. Ему до сих пор удавалось свести на нет впечатление героизма, даже играя «супергероя», — такого, как Кориолан, например. Поэтому, наверно, ему так удалась роль Воландеморта… Но разве не Воланд должен быть самым ярким пятном картины?       При этом она почему-то не очень задумывалась о других персонажах. Мастер, конечно, ещё одна ключевая фигура, но его облик складывался каким-то бесплотным, чуть ли не иконописным. Скорее, она думала о нём преимущественно как о носителе творческой идеи — создателе Понтия Пилата, каким Мастер, в общем, и был на страницах романа, а вовсе не как о человеке из плоти и крови. И уж тем более не как о любовнике (каковым он, вопреки её представлениям, тоже был). Потому что по характеру и судьбе соотносила его больше с Иешуа. Когда впервые прочитала роман, ей так и показалось: Иешуа — воплощённая душа Мастера, который оттого и написал про Понтия Пилата — чтобы вынести ему свой личный нравственный приговор… Эфемерность, физическая хрупкость и характерная размытость Мастера ещё больше оттенялась страстной, плотской, яркой и одновременно утончённой красотой Маргариты. Она была «земной» как будто за двоих. А выходит, что у Мастера есть ещё большая — мужская, грешная и не менее агрессивная — притягательность. И актёр здесь, судя по всему, не причём… Или причём?       К этой мысли надо привыкнуть. Но не на ночь глядя. И не в первый день работы на другом полушарии. Она заставила себя переключиться. Кажется, ей удалось не затеряться среди шумной актёрской братии. Пытаясь сгладить впечатление от похабной выходки звёздного коллеги (сделав своё чёрное дело, он преспокойно отправился почивать), её всей компанией провожали до самого трейлера. Стараясь отвлечь, что-то рассказывали наперебой, не давая ей открыть рта.       «Что с него возьмёшь! — Джозеф шутливо сокрушался. — «Представляешь — я ведь сейчас занимаю ЕГО место. Вот он и злится».       «Как это?»       «Питер думал сначала сделать из него Коровьева. Он почему-то решил, что разбитое пенсне и длинный нос созданы друг для друга. Но потом случайно увидел по ТВ “страдания юного Норта” и передумал…»       Чёрт! Голова кругом…       «Значит, Мастером должен был быть… ты?!»       «Ну, вроде как, да… Питер ведь всегда набирает тех, кто сам по себе может сыграть кого угодно. Но когда кастинг сформирован, оказывается, что в компании других каждый может сыграть только одного, конкретного. И не всегда того, в ком сам себя видел. И вот среди тех, кто есть, я, в конце концов, оказался Коровьевым. Но ничего!» — Джозеф хитро улыбнулся. — «Ричарда, точно, мучает совесть, что он меня “подсел”. Говорю тебе, я ему являюсь по ночам».       «Так это он от душевных мук так красноречив?»       «Регина, королева моя, не обращай внимания! Это ещё что! Ты бы слышала, что он выдавал на кхуздуле! Эльфы в обморок падали». — Энди, видимо, решил, что она тоже упала в обморок. В душе. Как и положено «леди», она не стала его разубеждать. Но, положа руку на сердце, сама себе затруднялась ответить, какое впечатление на неё произвело это, с позволения сказать, «явление героя». С одной стороны, выбор Питера ошеломлял естественностью и, независимо от результата, обеспечивал беспроигрышную популярность фильму не только среди женского населения планеты. С другой стороны, она была наслышана о непредсказуемости характера рокового холостяка, и сполна почувствовала это в первые секунды знакомства.       Как и большинство удовлетворённых жизнью женщин, она брезгливо относилась к жёсткой нецензурной лексике, считая её общим проявлением комплекса скрытой сексуальной неполноценности. Даже в самые отчаянные минуты не позволяла себе ничего сильнее иронических полуцензурных эвфемизмов. Попав на съёмочную площадку, она обрела единомышленника в лице главы кинопантеона. Питер обожал подростковый сленг, но терпеть не мог сквернословия, грозился бить по нему конвертируемой новозеландской валютой. По преимуществу мужская аудитория, с которой он привык работать, к таким заявлениям всегда относилась серьёзно. В его присутствии, конечно. Однако как быть с подозрительными иностранными «идиомами», толком никто не знал. Тем более, полиглоты всегда в меньшинстве. И исполнитель роли Мастера, судя по всему, пользовался тем, что запросто матерился на языке, который, кроме него, мало кто понимал.       Она фыркнула в подушку. На кхуздуле, значит? Ещё бы, — личной жизни у гномов, судя по всему, не было никакой…       * * *       На рассвете следующего дня она вошла в павильон как раз в тот момент, когда высокая фигура, одетая в болотного цвета больничный халат, вышла из балконного проёма, приблизилась к вжавшемуся в угол кровати молодому человеку в пижаме торжествующего кораллового цвета, и таинственно приложила палец к губам:       «Тсс!»       «Как же вы сюда попали? Ведь балконные-то решётки на замках? Раз вы можете выходить на балкон, то вы можете удрать. Или высоко?»       «Нет, я не могу удрать отсюда не потому, что высоко, а потому, что мне удирать некуда. Итак, сидим?»       «Сидим…»       Она не отрывала глаз от лица, столько раз виденного на экране, но сейчас казавшегося ей немного другим из-за еле уловимой коррекции носа*. И вслушивалась в давно известный наизусть диалог, непривычно звучавший на неродном языке.       «Так из-за чего же вы попали сюда?»       «Из-за Понтия Пилата».       «Как? Потрясающее совпадение! Умоляю, умоляю, расскажите!»       Серые глаза вспыхивают. Не синим, тем более не «аквамариновым» и не «льдистым», как пишут специально для фанатов. Загораются потусторонним, волчьим. Большие, с длинными, как для мужчины, ресницами. Волосы не аспидно-чёрные, а тёмно-русые, слегка отросшие, в беспорядке падают на лоб и затылок. Щетина, — настоящая, а не грим, — бросает на лицо тень обречённости, отчего оно становится землистым и не очень привлекательным. Тонкие губы сейчас совсем бескровны. Высокая шея. Как у танцора. В обрамлении серо-зелёного воротника она кажется тоньше и как-то прозрачнее, что ли. Удивительно, до чего одежда, помимо всего прочего, преображает человека!       Призрак.       Она улыбнулась про себя: сущий «призрак»!       — Здорово, что они снова вместе!       Ну, неужели кому-то наплевать, что происходит на площадке? Она досадливо обернулась. Дженнифер дышала ей в затылок.       — Кто вместе?       — Ну, Робин с Гаем!       Она не сразу поняла. Ну да. Конечно. Они же снимались в одном сериале. Но ей даже не вспомнилось, пока она наблюдала сцену, — настолько другими они были сейчас.       С началом диалога справились довольно быстро, но потом где-то забуксовало. Питер что-то объяснял актёрам, те переспрашивали. Но, стоя поодаль, она почти ничего не слышала.       Ещё дубль. Потом ещё. И ещё.       «Дело в том, что год тому назад я написал о Пилате роман».       «Вы — писатель?»              «Я — мастер».       В павильоне становилось всё более душно от осветительных приборов, и гримёры то и дело подходили поправить лица. Видно было, что актёрам жарко, они устали, но часто пить было нельзя, чтобы грим окончательно не поплыл. Наконец Питер объявил короткий перерыв. Она подошла и уселась рядом.       — Вижу, мэтра что-то не устраивает.       — Мэтр думает над тем, откуда у Мастера взялась идея написать роман о Пилате.       — Но у Булгакова этого нет.       — Вот именно. А у нас должно быть. Причём, как раз в этом эпизоде. При первом появлении героя. Должно исходить изнутри героя.       Она внутренне сжалась: «Кажется, у Питера в запасе ещё полсценария в первозданном виде, чтобы перекроить его после нашего разговора. И тогда меня четвертуют…» Между тем, к ним прислушивались, и она, не отрываясь, смотрела на режиссёра, боясь встретиться глазами с кем-нибудь ещё. Наконец осторожно продолжила:       — Ну, он же историк, музейщик. Профессиональные интересы, серые будни, желание иметь тайное романтическое увлечение до того, как встретилась настоящая любовь…       Питер перебил:       — Это всё допустимо, вероятно, и, наверняка, так и было в действительности. Банально. Потому и не прописано в тексте. Нам нужно это представить по-другому.       — А что это даст фильму?       — Самостоятельность от книги. Интригу. Иначе будет казаться, что мы снимаем фильм для тех, кто не умеет или не любит читать. Мы должны показать, что Мастер, возможно, не совсем таков, каким кажется на первый взгляд. Мы ведь воспринимаем его, скорее всего, односторонне — как жертву режима, очень одарённого человека, потенциального борца за справедливость. Но это плоско, ожидаемо. Это пропаганда. И как жизненная ситуация, и как идея сюжета. И, значит, заведомо ложно. Потому что это заставляет воспринимать все его поступки только как позитивные. Он бросает работу — ну, и что же, он же пишет великий роман… Он бросает женщину, с которой ранее встречался — ну, и что же, это же была не любовь… Начинает встречаться с замужней женщиной — ну, и что же, зато это настоящая любовь… Сама подумай. Он живёт богатой внутренней жизнью, которая не знает полноценного выхода. И он, конечно же, совершает ошибки. Он один и, скорее всего, одинок. Способом занять время со смыслом становится роман. Так, кажется, по книге. И все понимают, что это далеко не всё, это слишком просто. Об этом не стоит писать. Поэтому пойдём дальше. Может, он и жертва режима, но совсем не обязательно — борец за справедливость. И вдруг этот роман — самая большая ОШИБКА его жизни?       Она заинтересованно кивнула, забыв вдруг о своих страхах, но пока не совсем понимая направление капитанской мысли. Вокруг уже сгрудились все актёры, занятые в этой сцене. Его слушали, затаив дыханье, не зная, чего ожидать. Питер продолжал:       — Допустим, это «роман» с собственной душой, вызванный ещё и личным одиночеством. Мастер всё поставил на него, потому что выбора не было. Но если так, то встреча с Маргаритой должна была принести ему долгожданное удовлетворение, и, в то же время, прервать процесс творчества; по крайней мере, эти два события должны были как-то мешать друг другу. А нет, всё наоборот — Мастер, наконец, обрёл музу в лице любимой женщины. Вместо удовлетворения он получил СЧАСТЬЕ, а его без боли не бывает. Значит, главная причина, по которой он начал сочинять роман, совсем в другом. Более того: когда роман не был принят, Мастер готов был разделить его трагическую судьбу в ущерб любви. Так кто же такой — Понтий Пилат?       Все взгляды в ожидании переместились на неё. Она набрала побольше воздуху, как перед утоплением.       — Ну, хорошо. А что, если Мастер, помимо таланта, ещё и довольно честолюбив? Ну, он же человек, в конце концов. Образован, интеллектуал, но не востребован. Да и безвестен. И ему не зазорно мечтать стать сильным, успешным, к тому же несущим справедливость и добро. Внешне привлекательным, в конце концов, — тоже не помешает. Талант не позволяет ему снизить планку, поэтому он обратился к истории, старой, как мир. И, согласитесь, — истории, до конца не прояснённой. Что если он решил переосмыслить суть добра и зла, чтобы на их основании пересоздать себя? И в этих тайных грёзах создал СВОЕГО Пилата? Ведь в его понимании роман не об Иешуа, а именно о Пилате, который ему был гораздо больше интересен, может быть, даже был его героем. Но получилось так, что роман сыграл с ним злую шутку. Не мир литераторов, как ему кажется, а неиспепеляемый роман своим появлением вызвал к жизни тех самых духов, которые и упекли Мастера в заведение. Пышущая здоровьем сила и умная власть оказались неспособными сломить слабое, неприглядное и, согласитесь, — весьма сомнительное добро. Поэтому они решили привлечь его ко злу — и Иешуа, и Мастера. И если Пилат — герой, то понятно, почему Иешуа и Мастер — антигерои…       Она остановилась в полной тишине, и нерешительно огляделась вокруг. Серые глаза в упор смотрели на неё, но без всякого раздражения. В них было только напряжённое внимание, — такое сильное, что и не оторваться. Принимая в себя этот пронзительный взгляд, как вызов, она всё-таки закончила:       — Думаю, в Мастере есть свой источник зла. И, возможно, более сильный, чем в ком-либо из человеческих персонажей. Может, даже больше, чем в Воланде… Но это зло такое прозрачное и чистое, что сквозь него мир кажется глубже, осмысленнее. И потому добрее.       Серые глаза наполнились тоской и угрозой, на скуле проступило розовое пятно. Только непонятно было, вызвано это пониманием неизбежности всё пересмотреть и переиграть, или же оболочка самозащиты вдруг разверзлась и оттуда глянула истинная сущность героя…       Питер радостно потёр руки.       — Вот! Уже что-то! А то надоели эти любовные отношения жертвы и палача. Правда, в таком виде это тянет за собой новую проблему. Выходит, и Пилат не совсем такой, как до сих пор представлялся. Видимо, не стоит спешить воспринимать его только как реальную историческую фигуру. Но тогда как он изменяется под влиянием личности Мастера?       Она пожала плечами:       — Ну, видимо, это напрямую зависит от того, кто его играет.       — Вот именно. У нас пока некому его играть. Ну что, теперь, с учётом вышесказанного — ещё дубль, на удачу!       Вот это поворот! О чём же они тогда говорят столько времени?.. Но таков уж Питер, и ему всё прощается, потому что он, в конце концов, всегда оказывается прав. А победителей не судят. Хоть и клянут последними словами.       Съёмка возобновилась, и внимание мэтра вновь сосредоточилось на площадке.       «Необыкновенно пахнет сирень! И голова моя становилась легкой от утомления, и Пилат летел к концу».       «Белая мантия, красный подбой! Понимаю!»       «Именно так! Пилат летел к концу, к концу, и я уже знал, что последними словами романа будут: “...пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат”».       И уж неизвестно, что изменилось неуловимо в исполнении актёров, но этот дубль был последним.       * * *       Объявили небольшой перерыв, и она незаметно вышла из павильона. Навстречу шла Филиппа.       — Что за растерянность? Питер забросал идеями?       — У вас ещё нет Пилата…       — Ну да. И Иешуа тоже.       — Выходит, меня пригласили, потому что Питеру нужно Евангелие по-русски?       — …?       — Решили посмотреть, как загадочная русская душа способна изнасиловать замысел Булгакова о Пилате?       — В каком-то смысле да. Видишь ли, если Питер чего-то не знает, он ищет ответ в создании новых, иногда совершенно диких, ситуаций. Если это не помогает, то ищет новых людей, которые помогли бы ему создать такие ситуации. Вот как тебя.       — Но ведь от того, какими будут Пилат и Иешуа, зависит и образ Мастера.       — Конечно.       — Но ведь съёмки уже идут. И выстраиваются идеи. Неужели будут переснимать, если что-то окажется не так?       — Ну, для Питера десяток-другой лишних дублей — одна радость. Но ты не права: переснимать ВСЁ не будем. Бюджет не позволит. Будем продолжать искать Пилата и Иешуа.       * * *       Чтобы иметь какое-то представление о масштабе начавшихся работ и заодно проветрить мозги после питеровой экзекуции (знать бы, сколько их ещё впереди!), она решила наведаться в студию, где работала съёмочная группа Сёркиса. В соседнем здании в технологии motion capture репетировали эпизод с буфетчиком в «нехорошей квартирке». Лара Пулвер в роли Геллы странно смотрелась в ядовито-сиреневом трико с многочисленными датчиками.       Она присела возле дальней стены, но Энди заметил и поманил к себе. Она опередила его с вопросом:       — Слушай, как получилось, что Джонас стал Бездомным?       Энди удивлённо посмотрел на неё.       — Он — хороший актёр. А что тебя смущает?       — Ничего. Лучше и быть не может. Только неожиданный выбор.       — Ну, Питер любит преподносить уже известные имена в новом свете. Было, конечно, ещё несколько очень удачных претендентов. Но, кажется, Ричард сказал, что у Джонаса русское лицо… Как тебе наша ведьма?       — Как живая. То есть, я хотела сказать… А почему такого кислотного цвета? Это же должно раздражать. Может, стоило надеть что-то, более приближённое к натуральному? Телесное…       Энди хмыкнул:       — Пробовали. Но пришли к мнению, что это… м-м… отвлекает. Тогда решили — чем сюрреалистичнее, тем лучше.       — Да ладно тебе, не деликатничай! — у Геллы оказался прекрасный слух. Красивая ведьма лениво выплыла из кадра, подошла к ней и, обняв сзади, жарко выдохнула, слегка растягивая слова:       — Привет, я Лара!       — Привет, Лара! Я Регина, — она решила слегка подыграть и неожиданно для себя довольно чувственно поцеловала Геллу в щёку.       Роковая женщина, в упор глядя из-за её плеча на Энди, пропела низким голосом:       — Ричард сказал, что телесное трико вставляет сильнее, чем стриптиз!       Ну, конечно! Кто ж ещё?..       Актриса подмигнула ей и вернулась на площадку, а она наклонилась к уху Энди:       — И почему это не Лара играет Маргариту?       Энди прищурился и в свою очередь наклонился к ней:       — Ну… Она гораздо умнее Киры. Сама увидишь…       — Вот поэтому мне столько не платят! — у Геллы был не только острый слух, но и поистине демонический смех.       — Вот поэтому ты у нас — ведьма со стажем, а Кира — только учится.       Лара довольно улыбнулась: они с Энди стоили друг друга.       * * *       Оставив группу Сёркиса, она вышла из здания, но не спешила вернуться к Питеру. Надо было подумать, и она медленно шла вдоль стены ангара.       Значит, мэтр считает, что Булгаков недостаточно провокационен? Нет, пожалуй, не так: Булгаков для постановки недостаточно провокационен. При знакомстве с книгой каждый читатель идёт своим путём, но, в любом случае, его связи с автором совсем иные, нежели при визуальном контакте с адаптированным произведением, которое становится уже не только произведением писателя. Кажется, она начинала понимать: фильм — массовое и очень зрелищное творение, тут сплелось столько разных усилий совершенно разных людей, что работа актёра невольно должна гипертрофироваться, чтобы не затеряться, не стать частью «картинки». Но как это нужно играть, чтобы зритель увидел не только «текст», но и «подтекст»? Для неё это было непостижимо, и, в конце концов, она смирилась: если есть настоящая игра, то всякий раз обязательно будет проступать какой-то подтекст…       Дверь открылась, и вышел Джонас. Устало прислонившись к стене, затянулся сигаретой. Соломенного цвета локоны делали его похожим на Есенина. Поймав её скептический взгляд, он тут собрался:       — Знаю, знаю. Сейчас скажешь, на кого я похож. Не ты первая. Но у меня есть оправдание.       — Изволь, изложи.       — Своих соотечественников поневоле воспринимаешь субъективно. А это значит что?..       Она улыбнулась:       — И что же?       — А то, что они кажутся неповторимыми во всём, а это уже перебор. Такого ПОЭТА, как Есенин больше нет. И это правда. Но это не означает, что такого ЛИЦА больше нет, его внешность очень привлекательна, но русские перестали замечать, что она довольно типична. Это я тебе говорю со стороны, как «иностранец».       Она задумалась. В словах Джонаса был свой резон. Как известно, Булгаков видел прототипом Ивана Бездомного Демьяна Бедного — поэта вполне добросовестного, но не более чем «ремесленника». Но о том, как выглядит Бездомный, в романе упоминалось вскользь; видимо, для писателя это было не важно, да и персона Ивана не была значительной. Ей казалась естественной мысль о том, что Иван попал «в искусство» случайно, скорее всего, написав одно-два приличных стихотворения. Но о том, что этому могла способствовать привлекательная внешность, она никогда не думала. А ведь вполне возможно, что и судьба Есенина могла бы пойти совершенно иначе, не будь он красив… В любом случае, Бездомный никак не карьерист и не рвач. Скорее, романтик, борец за идею. Поэтому его очень положительная, но простоватая внешность должна была заставить зрителя надеяться на светлые перспективы его творческой карьеры. И, согласно сюжету, так и происходило, но на другом поприще и через страданья.       Джонас очень внимательно выслушал её.       — Я ничего не знаю о поэте Демьяне Бедном, но мотивы поведения Есенина изучал долго. Даже ваш сериал посмотрел. Меня заинтересовало его вечное желание как-то выделяться среди других. В особенности женитьба на Айседоре. Это же воплощённая мечта получить главный приз, силой завоевать счастье, сорвав куш. Как правило, этим озабочены те, кто сам себя недооценивает, иногда совершенно необоснованно.       — А что же, по-твоему, главный приз для Бездомного?       — Да всё что угодно! Сначала это атеистическая поэма, потом — поимка «консультанта», потом — изучение истории с Пилатом. Он никак не может найти себя, поэтому не может успокоиться. И только после прощания с Мастером и Маргаритой приходит прозрение. Помнишь: «Стишков больше писать не буду»?       — А тебя не расстраивает, что Иван, по сравнению с другими главными персонажами, почти лишён противоречивого подтекста?       Джонас широко улыбнулся:       — Нисколько! Он же не «обладает» талантами, как другие. Он «ищет» свой талант и находит. А у Булгакова глубина таланта измеряется скоростью «поехавшей крыши».       Сигарета давно была докурена, надо было возвращаться в студию. Перерыв уже заканчивался, и она снова подсела к Питеру.       — А когда Мастер становится «Мастером»?       Питер сначала не понял.       — Когда начал писать роман.       — А этого мы не знаем. Его так стала называть Маргарита. Это значит, что он сначала был Мастером для неё, но не для себя. А есть ли вообще это «мастерство»? Может, его именно это терзает больше всего? Сначала он начал писать по зову сердца, или чтобы чем-то себя занять. Но потом появилась Маргарита и обрекла его на призвание…       Глаза у мэтра загорелись, но он взял себя в руки.       — Стоп! Зафиксируй мысль и отложи, пока не скажу к ней вернуться!       — …?       — Нельзя всё сразу вывалить на зрителя с первой же сцены. А что мы будем делать потом? Нужно аккуратно, слой за слоем, шкурку за шкуркой, освобождать. Это как реставрация старых вещей — можно так ободрать и залакировать, что получится манекен. А мы будем потихоньку, по шажку, вести их в душу Мастера. Чтобы, даже если случится что-то противоречивое, они приняли бы это как должное. И чтобы оставалось впечатление, что там есть что-то ещё… Зафиксируй, в общем!       * * *       Незаметно подошёл вечер, и съёмки начали сворачивать; наступало время «ночного дозора» — декораторов и монтёров. Есть не хотелось, но «голодные сны» — сомнительная перспектива. Добравшись до столовой, она долго пялилась в ассортимент в поисках чего-нибудь лёгкого, когда над головой раздалось:       — Берите, не раздумывайте! Это же те самые ПОРЦИОННЫЕ СУДАЧКИ!       На этот раз русские слова были произнесены безупречно. Она отреагировала немедленно, обрадовавшись хорошей шутке:       — Вряд ли «те самые», — тогда они были бы даже не «второй», а чёрт знает, какой свежести.       Оба рассмеялись и взяли по тарелке.       Она оглядела его реквизитный халат.       — Шинельку снять не хотите?       — Что? — он не сразу понял.— Ах, да. Нет, сначала поужинаем, я еле дождался. А вообще, вы правы: одежда — как броня, не позволяет забыть, кто ты сейчас. «Шинелька»! Русский язык невероятно сложен! Наверно, Вы это слышали миллион раз…       Они сидели друг напротив друга и с энтузиазмом поглощали умопомрачительную на вкус рыбу. Столовая была почти пустой и тихой — основная масса сотрудников уже успела отужинать, они пришли довольно поздно. Она чувствовала, что по мере насыщения приходит усталость. А по нём вроде как и не видно. Только аппетит зверский.       — Почему Вы тогда прошли мимо? Ну, во время обеда.       — Я догадалась, что Вам нужно быть одному. Видели бы Вы себя со стороны!       Серые глаза улыбнулись и потеплели:       — Откуда Вы взялись?       — Скажем так: меня подобрали на улице.       Левая бровь поползла вверх.       — Вообще, это длинная история, у неё много начал.       Она вдруг остановилась. «Много начал. И, наверняка, будет много финалов».       Он внимательно смотрел ей в лицо и терпеливо ждал продолжения.       — Извините. Вы получили за целый день изрядную порцию «шизофрении», а я тут пытаюсь изощряться в остроумии.       Вилка в его руке замерла на полпути.       — Не надо чувствовать себя здесь так, будто Вы — случайный человек. Вы попали в замечательное место. Здесь очень трудно и очень весело. И столько всего удивительного, что всерьёз удивляться уже просто нечему. Вы — такой же член команды, как любой из нас. Расслабьтесь, представьте, что мы с Вами сейчас продолжаем работать. Вы же русская. А я играю русского. Наш разговор помогает мне оставаться в тонусе, а вовсе не обременяет.       — Ну, хорошо. — Её, и правда, слегка отпустило. Он говорил очень просто, и откровенные слова совершенно не смущали. И не хотелось задаваться вопросом, говорится ли это от души или профессия брала верх. Просто сразу и безоговорочно верилось всему.       — Что же Вы хотите узнать?       На этот раз он улыбнулся не только глазами.       — Много чего. Прежде всего, конечно, как симпатичные иностранки «с улицы» становятся главными советницами великих режиссёров. Ну, и всякие мелочи касательно пробелов в биографии моего Мастера. Почему, например, он начал писать роман о Пилате, только переселившись в отдельный комфортабельный подвал? Кажется, предыдущее его жилище было ничуть не лучше. У меня на этот счёт есть своё мнение, но интересно было бы послушать Вас.       Когда они поднялись из-за стола, МИР ИЗМЕНИЛСЯ. Ну, не настолько, конечно, как после поражения Саурона. Но всё же ей казалось, что она теперь, как минимум, соавтор сценария, и, если потребуется, готова будет переписывать его столько раз, сколько Толстой переписывал «Войну и мир»…