Ангел-хранитель

      Незаметно пролетел месяц. Как ни странно, напряжённый график съёмок вполне позволял находить время на выполнение программы по гранту. Рабочий день иногда длился по три четверти суток, и за полночь все полумёртвыми расползались по углам; она же всё-таки уставала меньше и почти каждый день выкраивала пару часов, чтобы понемногу писать свою брошюру и иногда обсуждать её с Артёмом. Впрочем, Тёмку с Юлькой меньше всего интересовали её гениальные идеи. «Меньшому брату» хотелось знать, как себя чувствует и что успела повидать простая русская баба в стране Маори, а Юльке — имеет ли оная баба успех не только у Маори, но и у бывших подданных бывшей Британской империи. Она тщетно твердила, что здесь, слава Богу, её никто не воспринимает как «простую русскую бабу», хотя, казалось бы, именно для того и вербовали; может, потому, что добрая половина съёмочной группы — такие же приезжие «гастарбайтеры», как и она. И никакой звёздный статус не в силах этого изменить, — недаром король Ричард послал её подальше ещё до личного знакомства. Тёмка заставил её повторить эту байку, по крайней мере, трижды и каждый раз заливался смехом:       «Это хорошо, что они не спрашивают тебя о русских зимах и балалайках!..»       «Да что ты, Тёмка, они же продвинутые, цивилизованные "гастарбайтеры", Эйзенштейна с Тарковским знают. И потом, среди них же есть настоящий знаток русского… хм… языка. Но всё равно иногда задают вопросы, от которых становится неудобно. Не за них — за себя».       Ей вспомнилось, как в первый день появления на съёмочной площадке во время перерыва её огорошил Мартин.       «Я не понимаю: Берлиоз ведь занимает достаточно высокую должность в своей сфере? Тогда почему он живёт в коммунальной квартире?»       О да, это, конечно, вопрос! Как объяснить человеку, далёкому от социалистических идей, сущность "коммуналки"? Тем более, если сама никогда в ней не жила… Впрочем… Она хитро улыбнулась:       «Элементарно, Ватсон!»       «Ладно-ладно, сдаюсь. Но как только Ватсону удалось встать на ноги, он женился и съехал в собственные апартаменты».       «Ну, ты ведь не удивляешься, читая у Бальзака или Диккенса о том, что довольно зажиточные люди снимают квартиры в доходных домах?»       «Квартиры же, не комнаты! И потом, это же позапрошлый век!»       «А если в нынешнем веке по всему миру финансово независимые люди пожизненно снимают квартиры, не имея собственной недвижимости? Очевидно, для кого-то это единственное приемлемое удобство. К тому же, многие «непростые» советские люди жили в коммуналках, занимая одну-две комнаты, площадью больше многих отдельных квартир».       Мартин на минуту задумался.       «Ты, наверно, права. Но в моём мире человек сам выбирает условия жизни. А в Стране Советов, насколько я понимаю, выбора не было».       Она не могла не согласиться с ним.       «Видишь ли, смысл коммуналок — в воплощении социалистической идеи объединения людей, ранее не имевших или почти не имевших собственности, тем более не обладавших недвижимостью. Это касалось всех без исключения, в особенности тех, кто стоял рангом выше. Потому что так утверждался превратно понятый марксистский принцип равенства».       Тёмка еле сдерживал смех:       «Да вы там, я смотрю, вовсю ведёте политические дискуссии!»       И всё же на Большой Земле её чаще всего слушали с недоверием и сходились на том, что выходы в эфир крайне редки по причине преступного снижения интереса к старым друзьям вследствие заведения новых. Особенно лютовала Юлька.       «Мы же договорились, — по выходным! Ладно, в воскресенье культурные пьянки в пабе. Но ты что, и по субботам работаешь?»       «А ты думала, мы тут Шаббат соблюдаем? И вообще, здесь суббота — это уже понедельник. Если бы Питер мог, то отменил бы все выходные».       «Лучше бы он понедельники отменил! А твою вину не смоет даже кровь, — только продажа важной государственной тайны».       «Может, всё-таки возьмёшь кровью?»       «На кой она мне сдалась? Рассказывай, как продвигается “роман века” с мистером Торрентом».       «Хорошо, что тебя не слышат…»       «Да плевать! Торнтон, Торин — один хрен! Главное — успеть вовремя скачать!»       «Дура ты, Юлька. Думаешь, здесь у кого-нибудь есть на это время? Всё, чего хочется к вечеру — поскорее добраться до койки».       «Ну, надеюсь, ВЫ добираетесь?»       «Добираемся. Каждый до своей».       «Исторически неоправданно. Столько времени крутишься по орбите вокруг звезды… Потом жалеть будешь».       «Обязательно буду. Если начну то, чего не смогу закончить».       «А ты начни… Потом точно не захочется закончить».       «Кстати, а почему ты меня с Тор… с Ричардом сводишь?»       «Так он уже “Ричард”?.. А то всё “Мастер, Мастер”».       «Он от рождения Ричард! Так почему?»       «Коню же понятно: хорошенькой женщине услышать матюки из уст шикарного мужика — всё равно, что в школе от крутого пацана получить портфелем по голове. Верный знак душевной симпатии!»       «То-то, смотрю, ты получила в своё время! А за “хорошенькую” — моё тебе отдельное и человеческое…»       «Ладно, природа всё равно своё возьмёт! Давай “Вести с полей”».       * * *       Как-то сразу было понятно, что одной частью кинопроект не ограничится — у Питера, известно, те ещё аппетиты. И теперь она уже наверняка знала, что фильм будет в двух частях. Именно в двух, а не трёх, как в случаях с экранизациями Толкиена. У Булгакова роман в двух частях, и командор не стал ломать концепцию, сохранив разделение сюжетов. По крайней мере, сейчас. Первая часть — бытовая и творческая: писатели-поэты, психушка, проказы Чёртовой компании. Вторая — любовь Мастера и Маргариты. Связующим звеном, помимо основных персонажей, должен был быть роман о Пилате. Это определило предварительные названия частей (они ей показались, правда, не очень удачными): первая — «Мастер и Маргарита. Начало романа», вторая — «Мастер и Маргарита. Окончание романа». И, разумеется, обе части снимались одновременно и в 3D.       Хотя в сценарий пока больше не вносили кардинальных изменений, образы главных героев неуклонно трансформировались. И это захватывало и пугало. На днях, сидя в пабе перед очередным семидневным марафоном, она сама пристала к нему со своими сомнениями:       «Не боишься, что Мастер окажется вторым Лукасом Нортом?»       Он иронически прищурился.       «Тебя беспокоит то, что я стану повторяться, или отступление от скрижалей?»       «Думаю, ты сделаешь всё, чтобы не повторяться. К тому же, не только ты понимаешь, что Питер берёт актёров не за их прежние заслуги. Если не ты сам, то уж он-то вывернет тебя наизнанку, чтобы ты забыл, чему раньше учили. Но меня действительно беспокоит идея о том, что всё не так, как кажется».       «И, наверно, зря. Ты же не могла не понимать, что сценарий будет сильно отличаться от книги. Не сюжетом, тут Питер всё сохранил, — структурой. Ну, ты понимаешь: слишком длинные диалоги нужно разбить, чтобы у зрителя не возникало ощущения статичности. Фильм ведь — не спектакль, перенесённый на экран. А это только на первый взгляд композиционные изменения. На самом деле это влечёт за собой переосмысление психологии героев с учётом психологии восприятия зрителями. Нельзя же просто снять несколько больших диалогов, а потом порезать их на части и перемешать. Так делают только в плохих сериалах».       «Я всё понимаю. Но боюсь, что Питер, создавая собственные произведения — и за Булгакова, и за Мастера, — перегнёт палку».       Он усмехнулся:       «Не перегнёт. Не дадим. Мы же тоже создаём собственных героев. И потом, вдруг Булгаков так задумал?»       «Задумал, чтобы каждый трактовал его мысли, как хочется?»       «Ну да. А разве, по-твоему, можно рационально воспринимать слова “Вчера на Патриарших прудах вы встретились с сатаной”? Может, вашему странному русскому хотелось повеселиться на том свете, видя, что мы тут вытворяем?»       «Да, мы — такие… С нас станется».       «Какие?» — в серых глазах как будто взошла полная луна.       «Питер говорил, что видел дом Булгакова в Киеве, где прошли его детские годы. Ты был там?»       «Не меняй тему. Какие?»       «Я не меняю. Так был?»       «Не был».       «Тогда не знаешь, что в Киеве все женщины — ведьмы, а в каждой девушке чёрт сидит»*.       «Да ну?»       «Истинная правда! А ведь Киев дал начало Москве, и кровь ведьмина да краса чертовская многим русским девицам в наследство досталась».       «Ясно. Так это ты научила Киру летать на щётке?»       «Ты же знаешь, я не москвичка, но… Да она сама, кого хочешь, научит! Мы иногда с ней по ночам разминаемся, чтоб форму не потерять».       «Голые?»       «Да, чтоб страшнее было!»       «Кому?!»       «Тем, кто вздумает подглядывать…»       Они уже не раз странно перешучивались — дерзко, грубовато, опасно, почти на грани, за которой отношения полностью меняются. Либо перестаёшь воспринимать, что рядом с тобой человек другого пола, либо перестаёшь, наконец, делать вид, что всё это шутки… Так как там продвигается «роман века»? — Она скептически усмехнулась. — По-философски, знаете ли. Трахаем друг дружке мозги…       * * *       — По местам, ребята! Попробуем что-нибудь снять! — Питер залпом опорожнил чашку и вернулся к командорскому креслу.       Снимали сцену «воссоединения» Мастера и Маргариты. Она впервые увидела, как это себе представлял Питер. На самом деле это было взаимное обретение Воланда и Мастера. Сцена была многолюдная и технически сложная. Крупный Грэм МакТавиш играл маленького Азазелло, поэтому снимали множественными дублями с разных сторон и в параллельно оборудованных помещениях. Да ещё сразу тремя парами камер, потому что было очень много движения. Одновременно нужно было следить, чтобы фрагменты штативов и кранов не попадали в кадр. Энди-Бегемот в родном трико с датчиками, пытался изобразить из себя «лунную галлюцинацию» и дурашливо отбивался от Геллы. Суетился со стопкой водки Коровьев. Азазелло, щёлкая искусственным клыком, со значительной миной чистил пистолет после выстрела. Маргарита на последнем всплеске эмоций, с нереально огромными и отчаянно-счастливыми глазами пыталась заглянуть в лицо долгожданному любовнику. Вместе с гримёрами, осветителями, ассистентами и компьютерщиками на площадке было человек сто, никак не меньше. И посреди всего этого — две почти неподвижные фигуры: автор романа и Князь Тьмы.       «Кто вы такой?»       «Я теперь никто».       «Откуда вы сейчас?»       «Из дома скорби. Я — душевнобольной».       Она всматривалась то в яркие, расширенные, возбуждённо фосфоресцирующие зрачки Воланда, то в безжизненные, пустые глаза Мастера, и понимала, что только эти двое сейчас имеют значение друг для друга. Они приворожены друг другом. Каждый из них в лице другого обрёл истинный смысл и одержал свою победу.       «Так, стало быть, в Арбатский подвал? А кто же будет писать? А мечтания, вдохновение?»       «У меня больше нет никаких мечтаний и вдохновения тоже нет, ничто меня вокруг не интересует, кроме неё, меня сломали, мне скучно, и я хочу в подвал».       «А ваш роман, Пилат?»       «Он мне ненавистен, этот роман, я слишком много испытал из-за него».       Всё правильно. Всё, что нужно Мастеру, — повернуть время вспять. А это означает, что герой желает смерти, и только Князь Тьмы может ему помочь, пообещав особенную, нескучную смерть.       Она наклонилась к Питеру.       — Получается, что Мастер — безбожник?       — Это почему же?       — Посмотри на них. Они же оба нечеловечески счастливы. Если только сатана вообще может быть счастлив. И Мастер, кажется, не был в таком восторге даже когда встретил Маргариту. Они понимают друг друга и могут дать друг другу то, чего каждому недостаёт. Они ВЕРЯТ друг в друга. Это ты так задумал?       — Не знаю. Само получилось. Но мне нравится.       — Не боишься, что общественность обвинит тебя в симпатиях сатанизму?       Питер рассмеялся.       — В чём только меня не обвиняли! Я думаю, сатана способен испытать что-то похожее на счастье, если найдёт упокоение.       — Сатана или Мастер?       — Мастер и так его находит. Не по логике, так по замыслу автора. А вот сатана может обрести покой только однажды — если кто-то из смертных принесёт себя в жертву за него. Спасёт его, повторив судьбу Иешуа. Вернее, проживёт её заново, потому что повторить это невозможно. И осуществить намного тяжелее, потому что это будет спасение воплощённого во всей силе зла, а не слабой греховности.       Она задумалась.       — Ну конечно. Поэтому Воланд испытывает облегчение, когда впервые слышит о том, что мастер написал роман. Удивление, конечно, тоже, но прежде всего облегчение! Он уже предчувствовал, что его путь в вечности подходит к концу…       — Именно так!       * * *       — Тебя не смущает, что они похожи?       Большинство актёров успели разойтись, но они с Филиппой не спешили уходить из студии. Питер же, как всегда, пребывал в состоянии счастливого неведения времени. Вопрос Филиппы, по его представлениям, автоматически увеличил сутки ещё на несколько часов.       — Похожи?       — Ну да, Рэйф с Ричардом. Внешне очень похожи, и школа игры тоже. Смотришь на них, и даже как-то в глазах двоится. Может, стоило попробовать Вигго…       — Мастером?       — Да. То есть, нет. Возраст уже не тот. Воландом, конечно.       — Я думал. Но Вигго, при всей его харизме, не хватит жёлчности по сравнению с Ричардом. Понимаешь, когда играет Ричард, то даже в самом безмятежном его состоянии виден подспудный психологический разлом. А Вигго даже законченного психопата подаёт так, что всегда есть надежда на лучшее. Их нельзя сводить вместе, они будут просто нейтрализовывать друг друга. В этом случае нужен был бы и другой Мастер, а на это я пойти не могу. Кроме того, при таком раскладе Вигго, — скорее, Люцифер, чем сатана. И останется бесподобным Люцифером. Но здесь типаж нужен другой. Неожиданный и такой, чтобы страх вызывал не в определённых ситуациях, а спонтанно и необъяснимо… Не от самого себя, а оттого, что просыпается в человеке в его присутствии. Как будто страх — не его свойство, а каждого из нас, сопровождающая нас, самостоятельная сущность, тень что ли. Вигго, Кристофер или Йен не обладают такой тенью. А Рэйф — именно то, что нужно. А то, что они похожи… Мне всегда казалось, что если бы Мастер не ушёл, то на исходе жизни стал бы Воландом… Понимаешь? — Питер повернулся: — М-м, Регина?       Она не ожидала вопроса, заслушавшись питеровых мистификаций. Но ответ сам собой распрямился на языке:       — Думаю, в этом что-то есть, потому что видна и обратная связь. Кажется, что Воланд в юности был кем-то вроде Мастера. Люцифер, по неопытности страстно желавший человечеству добра, — ведь в каком-то смысле «мастер»! Но его внутренний мир обернулся против него, пожрал его. Ни одна страсть не обладает достаточным запасом терпения, а с людьми его нужно не меряно. В конце концов, Люцифера иссушило разочарование в человеке. И у Булгакова есть косвенное подтверждение этому. Помните, что писала Маргарита своему мужу, когда улетала навсегда? «Я стала ведьмой от горя и бед». Так и Мастер — стал бы Воландом, не найдя в себе сил противостоять «квартирному вопросу», тупости чиновников, и даже невозможности узнать, какой на самом деле была история Иешуа. Да он и стал им в творчестве: Мастер — «воландово подобие», его земное продолжение… Если бы не Понтий Пилат.       — А что — Пилат?       — Он — его долгожданный катарсис. Пилат как будто взял на себя мыслимые и немыслимые грехи Мастера, — как Иешуа, в свою очередь, взял на себя реальные грехи Пилата. Вот почему Пилат, а не Иешуа — тайная жизнь души Мастера.       Тут уж Филиппа засомневалась:       — Но тогда Мастер должен страшиться встречи с Воландом. Во всяком случае, не желать её. Ведь тогда станет ясно, что нельзя взять на себя чужие грехи. Пока есть Князь Тьмы как воплощение самостоятельного и самодостаточного зла, каждый обречён отвечать за свои грехи сам. Только если Мастер хочет спасти сатану, появится смысл миссии Иешуа. А как он может его спасти?       У неё уже был готов ответ:       — А он уже его спас, написав роман. Как только возникает сомнение в том, правильно ли мы оцениваем добро и зло, сразу же всё меняется местами — и наказание, и спасенье. Роман сделал Мастера неуязвимым перед Воландом. Поэтому они так тянутся друг к другу. Мастер для Воланда — ещё большая загадка, чем Воланд для Мастера.       Питер удовлетворённо смотрел на них с Филиппой.       — Девочки, а давайте-ка поставим чайник! Завтра выходной, а ночь впереди длинная…       Не такая уж и длинная, как оказалось. Но где-то ближе к рассвету чай перестал помогать, и они наконец-то разошлись.       Впрочем, поспать ей всё равно не удалось. Сначала совесть нагло завопила сквозь дрёму о том, что, во избежание международного скандала, нужно выйти на связь с Юлькой. Потом ложиться уже не было смысла, и она решила обследовать трейлерный парк в надежде найти живых людей и узнать, нет ли общих планов на выходные. На её удивление, в такую рань жизнь уже била через край. Она совсем забыла, что накануне кого-то посетила счастливая идея прошвырнуться на северное побережье Австралии, где нашли подходящее место для натурных съёмок Ершалаима и Лысой горы. Заодно и отметить отъезд Фримана. Его работа здесь закончилась ещё неделю назад, и он улетал на континент то ли на отдых, то ли на съёмки в новом проекте, чтобы через полгода вернуться на озвучивание и возможные досъёмки.       Если бы проспала, точно улетели бы без неё!       * * *       — Так ты ещё между делом и в Австралию смоталась! — Тёмка аж влип в экран. — Ну, рассказывай!       — Может, отложим? У вас там глубокая ночь, а ты из-за меня не спишь…       — Да я ни в одном глазу!.. Делись впечатлениями!       — Впечатлений? Их есть у меня! Сначала летели до Дарвина. Правда, сам город посмотреть не удалось, нас ждал автобус до Плато Кимберли. А там — побережье бескрайнее, море, красный песок…       — Блин! А у нас зима на носу!       — Сочувствую. Но не завидуй: экваториальная жара не лучше. Ничего общего со Средиземьем. Солнце очень тяжёлое — прямо сверху наваливается и в песок утрамбовывает. А в море, где попало, не искупаешься — акул много. Только там можно, где есть заградительные устройства.       — Да, вам, царям, тяжко… Ну, крепись: отдых — это всегда тяжёлый труд. А там что, не могли к вашему приезду весь континент вдоль моря огородить?       — Я и сама думаю: сколько той Австралии! Там же когда-то все пастбища огородили от динго. Так что море перейти для них — вроде раз плюнуть. Может, и подсуетились, да я не в курсе. Заграждения стоят далеко от берега, их не видно.       — Ясно. Чем занимались-то?       — Да ничем особенно. Они все устают сильно, поэтому хочется тишины и пустынности. А там как раз самое то.       — Видать, не сильно устают, коль есть «охота к перемене мест».       — Не к перемене мест, а к бегству с глаз Питера…       Подошло время ложиться спать, а в голове всё ещё проплывали меланхолические картины песчаных барханов, выраставших прямо из океана, и одиноких деревьев неизвестных пород у самого края воды. Плато Кимберли постепенно переходило в Большую Песчаную пустыню. Далеко на горизонте высился силуэт Айерс-Рок — огромного каменного башмака, по слухам, священного для местных племён. Воздух неподвижный и вязкий, — проведи рукой, и останется дрожащий след. И солнце, от которого никуда не деться, хотя настоящая жара ещё не наступила.       Наконец, вещи были выгружены, и мужчины стали собирать замысловатую конструкцию, превратившуюся в результате в огромный тент, под которым без труда могло разместиться десятка полтора человек.       Помогая доставать из рюкзаков провиант и напитки, она незаметно наблюдала за происходящим: актёры не просто перебрасывались шуточками по инерции, а делали это с удовольствием и от души. В общем, это было не удивительно: во время работы все подчинялись жёсткому графику и почти не имели возможности неформально общаться между собой. Но в выходные большинство стихийно разбивались на небольшие компании и буквально ходили друг за дружкой. В этот раз поездку инициировали Ричард, Джонас, Мартин и Орландо, а в последний момент с ними увязались Джозеф и Дэвид. Но поскольку всем известно, что без женщин любое культурное мероприятие превращается в банальную пьянку, помимо их с Ларой решено было взять новичков — ещё двоих актрис недавно утвердили на роли. Джоанн Фроггатт стала Фридой, а смешливая Холлидей Грейнджер — Наташей. Кира ещё раньше воспользовалась несколькими свободными днями и улетела на пробы куда-то за океан.       И вот уже все возлегли вокруг импровизированного стола, функцию которого выполняла большая тростниковая циновка. Орландо поднял стакан:       «За место, которое мы обессмертили своим появлением! За новый Ершалаим, за…»       Его тираду негромко, но внушительно прервали:       «Ты абсолютно прав, Орли. За присутствующих здесь дам!»       Все рассмеялись, пластиковые стаканчики беззвучно сомкнулись. Орландо состроил сокрушённую мину:       «Простите, мой король! Но с тех пор, как началось тысячелетие, мы здесь снимаемся преимущественно в мужском составе. Так что присутствие особ прекрасного пола — скорее, исключение, чем правило. Потому каюсь! Огрубело сердце моё, Господи…»       Лара кокетливо улыбнулась:       «Что бы мы делали без Ричарда…»       «Пили бы за новый Ершалаим!» — Сказано было так, как будто «за коммунизм».       «А чем плохо? Там что, людей не разделяют на мужчин и женщин?» — Лара пыталась внести оживление в разговор.       «Ещё как разделяют! И потом угнетают, угнетают…» — Орландо явно не хотел сдаваться. Она решила, что пора прийти ему на помощь.       «...И жестоко. Причём, друг друга. Кстати, о женщинах: куда вы подевали Тэми и Джен?»       «Для них места в самолёте не хватило». — Орландо ещё не выговорил свою порцию острот. — «В кои веки ПиДжей начал снимать не только мужиков. Вот ведь как было в старые добрые времена? Ну, Лив. Ну, Миранда. Ну, Кейт. Ах да, ещё Лилли — «мисс стальные… э-э-э… мускулы». И всё! И сурово! На работе и на отдыхе всегда в полном составе, каждая на вес золота! Если бы не штат костюмеров и гримёров — пропали бы! А теперь их столько, что приходится кого-то приносить в жертву… Да шучу я. Они уже были здесь, потому и не полетели».       На жаре общий трёп становился всё более ленивым и постепенно сошёл на нет. Первым поднялся Уэнем: как он сам сказал, — осмотреться и привыкнуть к обстановке. Из присутствующих только ему и, возможно, Орландо предстояло здесь сниматься. Блум же с доской для сёрфинга отправился к морю; решив окончательно реабилитироваться перед девушками, позвал их в качестве зрителей. Она никогда не видела «живых» сёрфингистов, потому пошла с любопытством. Остальные разлеглись вокруг путеводителей и карт, строя планы на следующие выходные. «Если таковые предвидятся», — как уточнили они сами. Мартину оставалось только облизываться и давать советы.       Наконец все угомонились. С удовольствием наблюдая, как Орли со знанием дела ловит волну, она, не торопясь, прохаживалась по берегу. У воды было не так жарко, но прибой был очень высокий; ясно было, что здесь не место для плаванья. По всему побережью раздавался заразительный смех. Это Орли пытался учить Холли управлять доской. Пока, кроме суматошных кувырканий в воде, мало что получалось. А что если забраться на один из тех песчаных холмов? Неопределённо махнув всем рукой, она направилась в сторону барханов.       Взбираться было непросто, ноги ощутимо сползали вместе с песком, и ей пришлось изрядно потрудиться. Жара становилась совсем нестерпимой. Только на самой вершине она вновь ощутила слабый ветерок и с трудом перевела дух. Но подъём стоил того. Вокруг расстилался совершенно дикий, древний и величественный край. С одной стороны колебался и накатывал барханами океан песка, с другой — дрожал и переливался океан синевы, и сверху со всех сторон дышало горячее и жёлтое, тягучее, как клей, небо. Подставляясь со всех сторон ветерку, она вдруг почувствовала непонятный восторг от неукротимости природы, и с языка, будто само собой, сорвалось:       «Солнце уже снижалось над Лысой Горой, и была эта гора оцеплена двойным оцеплением».       «Что ты пытаешься сказать?» — раздалось за спиной.       От неожиданности, или по какой иной причине, дыханье стало невероятно частым, как будто она взяла штурмом ещё один холм. Его же голос был, на удивление, ровным, — низкие, певучие ноты выдыхались без труда, ни чуточки не сбившись при подъёме. Впрочем, не мудрено: поди в жару, побегай денёк в тяжёлых гномьих сапогах и шубе! И даже через пару-тройку лет пустыня в полдень покажется тебе благословенной тенью…       Она не отважилась сразу повернуться, боясь выдать смятенье.       «Солнце ведь должно садиться за гору, а тут оно опускается в море».       «Правильно опускается. Съёмки казни будут не на побережье, а вон там, подальше, за горой. Как раз она и закроет море, куда будет садиться солнце».       «Почему ты здесь?»       «Отдыхаем».       Она, наконец, повернулась к нему.       «Ты понял меня. Почему ТЫ здесь? Ведь в съёмках будут заняты другие».       «Потому что мне небезразлично, кто будет играть Пилата и Иешуа. Когда я думаю об этом, то испытываю странное чувство — будто мы втроём вроде как друг другу обязаны духовным родством. Не все роли пока распределены, но есть такие вот места, где всё это уже параллельно происходит. Мне нужно было это увидеть, чтобы знать, куда двигаться дальше».       Он вытащил из кармана носовой платок и вытер мокрое от пота лицо. Она видела, что, несмотря на многолетние физические тренировки, жару он переносит плохо, но почему-то не спешит спускаться с бархана.       «Я всё думаю: как он смог увидеть всё это — пустыню, Город, ненавидимый прокуратором, Лысую гору? Это не важно, что в действительности всё могло выглядеть иначе. Но оно было из другой жизни, а он всё равно видел это».       «Может, душа, и правда, способна припоминать…»       «Где её носило в прошлые времена?»       «Ну да. Ты же придумываешь прошлое своим героям. А вдруг это не выдумки? Вдруг всё это уже было? Ну, не совсем так, но очень похоже… Вот ты и улыбнулся!»       Он задумчиво и изучающе смотрел на неё. Но последние слова, правда, вызвали у него улыбку. Немного помолчав, она решилась:       «Знаешь, всё время находиться в образе вовсе не означает пребывать в угнетённом расположении духа. Тебе не приходило в голову, что Мастер вообще-то — довольно весёлый человек?»       «Точно, первые его слова в книге — это шутка об украденных ключах».       «А как он рассказывает о первом чувстве к Маргарите! Как влюблённый подросток, а не задёрганный жизнью интеллигент».       «Верно. И при этом он написал совсем не весёлую историю», — он снова был озадачен.       «Как думаешь, почему?»       «Может быть, только большой оптимист может взяться за исследование борьбы добра со злом?»       Она покачала головой:       «А может, только большой оптимист понимает, что нет никакой борьбы добра со злом? Им просто нечего делить. Есть скитание душ в поисках родственных себе…»       Чуть придвинувшись, она заглянула в его лицо.       «Пошёл за мной — зачем? Решил, что потеряюсь?»       «Запросто. Это пустыня. Стоит немного отойти, и барханы меняются местами».       «А если ориентироваться по шуму океана?»       «Не поможет. Прислушайся. Ветер слабый, а песок шуршит громко. Закрой глаза… Вот, ты уже не знаешь наверняка, где море».       Она прислушалась.       «Правда… А если по солнцу?»       «Для этого нужен опыт, мы же в южном полушарии и мыслим, как северяне».       Ей опять пришлось согласиться. Она задумчиво посмотрела под ноги.       «Странно, я думала песок будет огнём обжигать. Он конечно, очень горячий, но терпеть можно».       «Это потому, что барханы стоят под углом к солнцу и постоянно пересыпаются. Песок немного остывает, когда уходит вглубь».       «Откуда ты всё это знаешь?»       «В “Ответном ударе” многие сцены были в пустыне в Южной Африке».       «Это там ты научился подкрадываться бесшумно?»       «Там не больно подкрадёшься: пустыня другая — каменистая, но затягивает в себя так же. Там валуны путешествуют».       «Как это?»       «А похожи все друг на друга. Только бушмены могут отличить. А ты пройдёшь мимо и в следующую минуту забудешь, где проходил. Через какое-то время окажешься на том же месте и не узнаешь об этом».       «Как Фродо?»       «Фродо?»       «Помнишь, он тоже ходил кругами и не доходил до Мордора, пока Голлум не помог».       «Да, хороша была помощь…»       Она медленно стала спускаться, и ему ничего не оставалось, как последовать за ней. У самой воды они встали под небольшое дерево, спасаясь от солнца. Он задумался и как будто перестал её замечать. За недолгое время их знакомства она успела привыкнуть к неожиданным переключениям его настроения и уже намеревалась оставить его одного, чтобы не мешать, но он остановил её за руку. На его лице отчётливо проступала растерянность.       «Я сейчас вдруг понял, насколько всё это вросло в нашу жизнь».       «Что — "это"?»       «Другой мир. Книги. Не важно, Толкиен это или Булгаков. Мы все бесповоротно попали в зависимость. Мы по поводу и без повода соотносим себя с ними. Даже ты, а ведь ты не актриса и среди нас совсем недавно. Их миры в какой-то момент оказались для нас важнее собственного. Почему? Разве жизнь каждого из нас ничтожна? Кем мы все стали после тех съёмок? И кем ещё станем?»       Если бы он закричал или выругался, ей было бы легче. Но он говорил тихо и очень ровно, как будто сам с собой. В его голосе слышалась безнадёжность. Она молчала, не зная, как сказать ему, что уже давно смирилась с тем, что обстоятельства решают за неё. И, главное, что ей это нравится, и хочется, чтобы так было и впредь. Вот она, свобода — ничего не выбирать, полагаться на судьбу, принимать её послания, как дары…       «Уже никого не удивляет, что мы называем друг друга именами персонажей, которых играем. Ну ладно, Питеру так было удобно — тринадцать гномов и всё такое… Но мы уходим из фильма и продлеваем жизнь его персонажей дальше! Они вытесняют нас из нас!»       «Ричард…»       Он резко развернулся к ней, и она слегка попятилась от неожиданности. В его глазах была затравленность.       «Это вроде бы наша работа. Но когда мы остаёмся наедине с собой, кого мы видим в зеркале?»       «РИЧАРД!»       Кажется, она впервые обратилась к нему по имени.       «Что?!»       «Это ведь ты пошёл за мной?»       Он замолчал, не понимая.       «Ты пошёл? Или Торин? Или Лукас?»       Он длинно выдохнул, освобождаясь, но лицо его ещё не разгладилось.       «Я понимаю. Обо всём этом ты мечтал, когда в юности вместо съёмок занимался укладкой паркета. Но вот когда, наконец, твоя жизнь изменилась, ты чувствуешь ещё большую опустошённость. Потому что тогда ты всё же был собой, хотя тебя к этому принуждали обстоятельства. А теперь тебе кажется, что твоя мечта похитила тебя у тебя, предала… Ты прав и не прав: есть две реальности — игра и вне игры. Вы слишком долго были здесь, жили жизнью своих героев, где каждое событие казалось значимым и возвышенным. А наше пребывание вне игры состоит из совсем незначительных событий. Но и они могут внезапно привести к таким же непредсказуемым последствиям. Я всего лишь отошла пройтись, а могла заблудиться. Ты оказался рядом, и всё стало на свои места».       Прибой неожиданно окатил им ноги. По сравнению с горячим воздухом вода показалась ледяной, но это принесло отрезвление. Он смотрел на неё уже совсем спокойно. Она продолжила:       «Видишь, всё просто. Не предавай свой талант, и он тебя не предаст. То, что ты воспринимаешь как испытанье, на самом деле может оказаться преимуществом. Не каждый способен выстрадать чужую жизнь. Вернуться после этого к себе ещё труднее. Но ты всё равно это делаешь. И то, что тебя это мучает, — лучшее доказательство того, что твоё сердце — по-прежнему "твоё"».       Только сейчас она заметила, что он всё ещё удерживает её за руку, и слегка сжала его влажные горячие пальцы.