Ангел-хранитель

      Март перевалил за середину. Новозеландское лето, наконец, закончилось. И незаметно, но неумолимо сокращалось время её пребывания здесь.       Дома она любила раннюю весну больше других времён года — со всеми её дикими погодными сюрпризами, простудами и соплями вдогонку уходящей зиме и нетерпеливо разрастающимися в белые ночи днями. Весна бурлила у неё внутри, пробивалась из самой натуры, — ведь она родилась в конце марта и, сколько помнила себя, по-детски ожидала Дня рождения как лично ей подаренного свыше праздника. Подумать только, — на этот раз, за бешеным темпом работы на два фронта и новыми впечатлениями чуть не забыла об этом! Впрочем, ей напомнили. Да ещё как…       Так получилось, что обе съёмочные группы одновременно корпели над масштабными и многолюдными эпизодами: Сёркис дорабатывал сцену с выступлением Воланда в Варьете, а Питер заканчивал репетировать сцену распятия Иешуа и готовился к съёмкам в пустыне. Работы с каждым днём всё прибавлялось, хотя, казалось бы, это невозможно, — куда уж больше? Но главной проблемой стало привлечение большого количества статистов для массовок. Мэтр вдруг решил, что следует обуздать компьютерное производство «агентов» и хотя бы отчасти вернуться к старым добрым временам полевых съёмок вроде Пелленорской битвы. В связи с этим пошивочный цех перешёл на круглосуточный график работы. Между павильонами постоянно слонялись толпы незнакомых людей в причудливых одеяниях. Она привыкла к этому, но всё равно слегка удивилась, когда во время перерыва в столовой её окликнул какой-то расфуфыренный обыватель. Даже приглядевшись, не сразу поняла, что перед ней… Питер! Вместо привычного растянутого свитера, непонятного кроя джинсов и стоптанных кроссовок — клетчатые зауженные брюки с остатками «стрелок», ослепительная белая манишка под замшевым жилетом, на котором поблёскивала золотая цепочка от часов… И даже в волосах появилось подобие пробора. Франт, одним словом!       — А я уж подумала, что ты на этот раз не станешь светиться.       — Изменить самому себе? Никогда! — Питер картинно развернулся вокруг оси. — Ну, как тебе моё уверенное в себе советское обличие?       — Скорее, предсоветское. Типичный добропорядочный нэпман! Знаешь, тебе идёт.       — Попробовать не хочешь? Заводит до ужаса!       Она не поняла:       — Что попробовать?       — Сняться в эпизоде. Ну, там, в Варьете, или в Грибоедове. Или просто по улице пройтись, в старой-то Москве?       Она замерла, боясь поверить услышанному.       — Ты предлагаешь мне поучаствовать в массовке? А если я всё испорчу?       — Испортишь — вырежем! — командор захихикал. — Да ладно, не бойся, не успеешь. Что тут портить, на пару секунд-то? Считай, это подарок фирмы к твоему Дню рождения. Может, даже дадим тебе крупный план!       Ну да. День рождения. Она так удивилась, что Питер знает об этом, что не сразу обратила внимание на последние слова. КРУПНЫЙ ПЛАН! Так щедро её ещё никто не одаривал… Неуверенно посмотрев на командора, она отчего-то оглянулась по сторонам, потом подошла ближе и, вцепившись в реквизитный рукав, прошептала:       — А это будет очень по-хамски, если я попрошу…       Питер весело перебил её:       — Чего пожелаешь, я сегодня всё могу!       — …самой выбрать эпизод?..       Мэтр задумался, но всего лишь на секунду.       — А давай! Гулять — так гулять! Подумай, время есть.       Но ей не нужно было раздумывать. Не сомневаясь ни минуты, она выпалила скороговоркой:       — Сцена распятия! У подножия горы, среди плакальщиков…       * * *       — Твоя физиономия появится на экране?! — Юлька смотрела на неё с непередаваемым выражением. Она в ответ еле сдерживала смех и смотрела на подругу с миной безучастной холодности и лёгкого презрения кинозвезды, измученной вниманием фанатов.       — Почему только физиономия? Вся я покажусь. Так сказать, «масштабно промелькну»…       — Надеюсь, не в сцене с исчезновением одежды в театре?..       — И не надейся, как говорит Сёркис. И не на Балу сатаны, — мы всё это уже отсняли.       — Надо же — «МЫ»… А в титрах твоё имя будет? А гонорар?..       Она больше не могла сдерживаться и расхохоталась:       — Ну, разумеется! Как же без этого? Помнишь, как раньше писали: «И др.»? Это и будет моё имя. А гонорар выплатят осколками мировой славы и вашими с Тёмкой щедрыми дружескими слезами.       Но Юлька не унималась:       — Ты хоть костюм-то свой уже видела? Небось, чьи-то обноски дадут, — хоть перед этим постирают?       — А вот тут, дорогая моя, умри от зависти: костюм будет новым! Сшитым лично для меня, по моим меркам! Просто потому, что ни один из местных театров не в состоянии обеспечить такое количество реквизита.       Юлька надолго замолчала, собираясь с мыслями: не аргумент, — нокаут!..       * * *       Подготовка к вылету в пустыню заняла почти неделю. «На объект» или, как здесь это называли, «локацию», десантировалось более 200 человек. Оборудование переправляли двумя грузовыми самолётами. Со стороны могло показаться, что идёт эвакуация киностудии. Актёров в сценах было занято немного, но основную массу составляли инженеры, техники, компьютерщики, декораторы, костюмеры, гримёры, каскадёры, дублёры, тренеры и проч. Массовку рассчитывали набрать на месте. Питер планировал быть на выезде, как минимум, месяц. Тем самым автоматически продлевалось её пребывание в Новой Зеландии до начала мая, но она восприняла это как должное. Правда, риск не уложиться в сроки стажировки невероятно возрос, но нельзя же было, в самом деле, упустить возможность прославить мировой кинематограф собственным вкладом в его развитие!       * * *       — Всё, иди на грим, потом вернёшься переодеваться.       До неё не сразу дошли слова Нгилы. Главный дизайнер костюмов с улыбкой положила руку ей на плечо:       — Самое лучшее платье будет твоим, Золушка, не сомневайся. Только не опаздывай.       Она нехотя отошла от длинного ряда вешалок с костюмами, на одной из которых, наверняка, висел и её. Значит, гримироваться… Волшебное слово!       Она заходила в фургон с табличкой «Make up» десятки раз, но никогда как прямой участник. И сейчас робко, почти с благоговением, переступила порог.       В креслах уже сидели задействованные на переднем плане статисты, лица которых требовали повышенного внимания, и она опустилась на маленький табурет у самого входа. Ждать пришлось недолго, и вот, наконец, её немного напряжённое лицо отразилось в большом зеркале. А ведь всего несколько месяцев назад они с Юлькой пришли в такую же комнатёнку, где ей явилась Филиппа… Как будто вечность прошла.       Грим ей накладывала почти незнакомая молоденькая Рэйчел. Тэми и Джен, как самые опытные, работали с основным составом в другом трейлере.       Стараясь побороть волнение, она пыталась внимательно наблюдать за работой стилистки. Но чувствовала себя странно: изображение в зеркале постепенно менялось, но не ощущалось никакого волшебства внутреннего «превращения». Как будто отражение принадлежало не ей.       — Волосы у тебя замечательные. — Голос девушки вывел её из состояния задумчивости. — Были бы подлиннее, и парика никакого не надо было бы.       Между тем, парик был роскошный, — густые тёмно-каштановые и, главное, натуральные пряди волной окатили её со всех сторон, падая в пояс. Она ошалело смотрела в зеркало: вот и настало преображение!       — Ну как? — Рэйчел, улыбаясь, расчёсывала её новую гриву. — В Средние Века тебе бы их враз отрезали. И в монастырь, на перевоспитание. А то и на костёр. Ведьма! Даром что не рыжая! Давай-ка мы их тебе слегка прикроем, от греха подальше…       — Это ещё зачем?! — запротестовала она.       — Затем, что в те времена порядочные тётки не шастали по улицам простоволосыми! Не дёргайся, сделаю тебя ещё красивей!       И буквально за считанные минуты её лоб был наполовину укутан каким-то немыслимым светлым тюрбаном, а длинные пряди переброшены на грудь.       Она осторожно встала, и Рэйчел задрапировала ей голову тонкой прозрачной сеткой, чтобы не запылилась раньше времени. Теперь можно было и облачаться.       Пока костюмеры колдовали над ней, она чувствовала себя маленькой девочкой, которую родители готовят к первому в жизни праздничному утреннику. Только теперь на ней был не костюм Снежинки, а повседневное одеяние древнеиудейской женщины. Остальные статисты одевались сами, но насчёт неё Питер дал особые указания, — День рождения всё-таки… И она готова была воспарить от переполнявших её сантиментов.       Наконец, всё было закончено, и её развернули к зеркалам.       С той стороны её тревожно рассматривала молодая, слегка загорелая иудейка, в длинной, в пол, довольно свободной белой льняной тунике, по вороту присобранной красной, жёлтой и коричневой тесьмой. Таких же цветов широкий, перевитый дешёвыми бусами, пояс охватывал талию, отчего та казалась тоньше и выше. С одного плеча на спину свисала пёстрая, тяжеловатая накидка, спереди прихваченная поясом. Другое плечо почти полностью скрывалось наполовину распущенной косой. Кремовые складки тюрбана усугубляли загорелый тон лица и делали его чуть более удлинённым. Она переступила с ноги на ногу и c любопытством приподняла подол: её обули в невесомые, очень уютные кожаные сандалии без шнурков, похожие на мокасины.       Нельзя было сказать, что костюм отличался особой красотой или романтичностью. Он просто был «другим» — не был богат или беден, слегка, почти неуловимо поношен, но это делало его настолько естественным, что она не почувствовала ни малейшего дискомфорта; казалось, носила его каждый день.       Нгила ещё раз критически осмотрела её со всех сторон: нет ли случайно забытых булавок. Потом надёжно закрепила на плече накидку и одобрительно кивнула:       — Иди, прогуляйся, привыкни. Пусть ткань обомнётся.       Ей ужасно хотелось неторопливо пройтись между трейлерами, чтобы все увидели, какой замечательный у неё наряд, но она сдержала свои детские порывы: кого здесь этим удивишь? Да и времени особо не было, — прозвучала команда садиться по машинам и ехать на уже знакомое побережье.       * * *       — Хорошо хоть по тексту казнь происходит на закате, — пытался пошутить Сёркис. — А то все живьём сгорели бы.       Солнце уже зацепило горизонт, но жара всё равно стояла немилосердная. Горячие щупальца ветра стискивали гору в объятиях, со свистом забрасывая её струями песка. Сущий ад было находиться здесь.       Сегодня снимали ту часть эпизода, в которой была задействована массовка. Большего пустыня не позволяла. Питер полулежал под длиннющим тентом, обливаясь потом, рядом с двумя вентиляторами, гонявшими горячий воздух. Там же укрывались члены массовки. Она села так, чтобы волны от ветродуев не доходили до неё. Удивительно, но объёмная одежда не только не причиняла дискомфорта, а даже как будто защищала от жары. Ей подумалось, что это, наверно, и есть мерило профессионализма: одеянье было настоящим, прекрасно выполняло свою функцию, а не только декорировало.       Над местом казни тоже стали разворачивать тент, чтобы снимать его только перед очередной командой «Мотор!», а по окончании дубля сразу же снова восстанавливать. Но процесс был прерван в самом начале.       — Не надо, пусть солнце бьёт напрямую, — так можно будет получить полное впечатление от экзекуции.       Кажется, это были его первые слова, сказанные с тех пор, как они выдвинулись из Дарвина в пустыню. Он был сосредоточенно мрачен и, казалось, совершенно не замечал ни жары, ни ветра, ни её изменившегося облика.       Она, конечно же, понимала, что ему хочется сполна испытать ощущения, по возможности, похожие на те, какие довелось пережить и его герою. Он всегда делал так. Но, в то же время, это казалось ей настоящим мазохизмом, ведь Иешуа стоял перед лицом реальной смерти.       Она вышла из тени.       — Ты уверен, что это что-то изменит?       Кажется, он не понял. Или она помешала ему думать.       — Всё, что ты испытаешь — чувства страданья от жары, ветра и мух. Но не от близящейся смерти. Может, это излишне, ведь это будут совсем другие страданья? Чем больше ты будешь стараться, тем меньше будет сходства.       По мере того, как она говорила, его лицо становилось всё более отчуждённым и жёстким. Он довольно долго молчал, но потом всё-таки снизошёл объяснить.       — Ты совершенно права. Но если бы я на самом деле испытывал близость смерти, этой игре была бы грош цена. Не было бы никакого искусства, только страданья. Это пОшло и никому не нужно. А жёсткие неудобства от условий работы — как раз самое то. Чтобы походить на других, надо испытать совсем другие страданья.       Ничего не оставалось, как согласиться. К тому же, Питер слегка пришёл в себя и, превозмогая головокружение от жары, начал отдавать распоряжения.       * * *       Она не успела увидеть, как его водружают на крест: вместе с группой статистов, человек с полсотни, ей пришлось довольно далеко отойти за гору и оттуда спуститься к самому морю, чтобы при подходе к месту экзекуции было видно, что люди шли очень долго, и усталость их была естественной. Несколько раз они проходили этот путь примерно до середины, — в очень быстром темпе, почти бегом поднимались от моря по песчаному откосу к подножию горы, — но саму гору не огибали, чтобы раньше времени не увидеть сцену казни. Мэтр специально так задумал, потому что после положенного количества прогонов от усталости у неподготовленных людей обязательно должно притупиться восприятие, и они уже не смогут так остро ощущать страданья пророка.       Через час одежда и тюрбан уже не спасали от безжалостных лучей. Песок набился в сандалии и довольно ощутимо растирал ноги. Она не успевала вовремя подбирать длинный подол и пару раз едва не скатилась вниз при подъёме по склону. От жары то и дело перехватывало сердце, и она чувствовала себя едва ли не старой развалиной. Но, несмотря на это, изо всех сил не поддавалась панике. С трудом преодолевая метр за метром, твердила себе: «Это всего лишь игра. Ещё пару часов, — и всё кончится. Солнце сядет, и… Зато потом будет, что вспомнить. Ради такого фильма можно и не так ещё помучиться!..» Даже попыталась восстановить в памяти давний приезд на побережье и разговор на бархане, но быстро поняла, что отвлекаться от происходящего нельзя. Наоборот, нужно отпустить эмоции на свободу, проникнуться духом пустыни и гор, смириться с их диким безразличием. Если уж положено страдать, то делать это следовало качественно, тогда и время быстрее пройдёт. Другим статистам тоже было не сладко, многие с трудом держались на ногах, но никто не помогал друг другу. Так было задумано. Незадолго до начала съёмок Питер всем дал чёткие инструкции:       «Вы, то есть ваши персонажи, не привыкли к взаимопомощи, — просто случайные люди, хотящие в последний раз посмотреть на пророка, а кто-то желает и позлорадствовать. Вы идёте стихийно и не знаете, что вас ждёт впереди, что вы увидите. Какая-то сила гонит вас. Поэтому никаких разговоров, тем более проявлений милосердия, каждый сам по себе. Единение, может быть, придёт потом, когда переживёте казнь».       Видимо, они всё делали правильно, потому что со стороны их беспомощные, разрозненные действия не встречали возражений Питера. Мэтр ничего не объяснял и лишь объявлял новые дубли, а операторы снимали их раз за разом.       Наконец, вдоволь набегавшись по вязкому песку, они, без всякой передышки, получили команду идти дальше к месту казни. К этому времени солнце уже основательно опустилось, но о прохладе нечего было пока и думать. Красный песок в сочетании с оранжевыми лучами и интенсивным освещением выстроенных на всём пути софитов приобрёл какой-то марсианский, нестерпимый пурпурно-кровавый оттенок. Они продвигались почти на ощупь, тщетно прикрывая лица от неумолимого песка, разносимого ветром, и яркого света. Прямо, адская сковородка какая-то! Но то, что произошло дальше, заставило их забыть о жажде, зное и усталости.       Из-за горы постепенно вырисовывалось сооружение, очертаниями напоминавшее двойную виселицу. От неожиданности толпа не смогла сдержать ошеломлённых возгласов. Она почувствовала противоестественный озноб, — настолько явственно это воплощало собой смерть, во всей её грубости и физиологическом отвращении.       Между двумя высокими столбами, удерживаемыми в вертикальном положении перекладиной, было растянуто истерзанное человеческое тело. Не на кресте, а в воздухе, удерживаемое чудовищной силой натяжения толстых верёвок, обвязанных вокруг запястий. Ещё несколько верёвок обвивались вокруг груди и тянулись за спину вверх, к перекладине, — вряд ли для облегчения, скорее, чтобы продлевать муки, едва ощутимо поддерживая только для того, чтобы не дать плечам сразу вывернуться из суставов. Кое-где лоскутами свисала окровавленная ветошь.       По периметру места экзекуции неподвижно стояли статисты в форме римских легионеров.       Толпа приближалась, и она старалась отогнать безумные мысли, вызываемые беспощадным натурализмом сцены. Полно, — это же всё видимость, постановочная картинка. Она повторяла про себя любимое заклинанье: всё не так, как кажется! Очередные режиссёрские «приёмы устрашения публики», гениальное трюкачество. Просто издалека плохо видно, солнце слепит и песок залипает глаза, а на самом деле множество замаскированных страховок делают эпизод вполне безопасным. Но чем ближе они подходили, тем яснее было видно, что никаких ухищрений нет, и налетающие то и дело порывы ветра заставляют мышцы на руках содрогаться, натягиваясь из последних сил…       Они подошли совсем близко и, следуя направляющим жестам операторов, начали несмело окружать зловещую конструкцию. Вооружённая охрана по сценарию не препятствовала им. На лицах людей были смешанные чувства: они с плохо скрываемым любопытством и недоверием разглядывали подвешенную над ними фигуру, и трудно было сказать, могли бы они быть более искренними, если бы всё происходящее являлось не постановкой, а реальностью.       Её мысли пришли в полное смятенье: это и есть реальность! Точно так же, как реальны песок, жара, ветер, солнце… Как будто в ответ ей, откуда-то сверху послышались странные звуки. Она перевела взгляд, и неподдельный ужас обдал её с новой силой. Высоко в небе кружили большие птицы… В это время из груди осуждённого вырвался тяжёлый, длинный хрип и опущенная на грудь голова слегка приподнялась… Её ошеломлённые глаза встретились с наполненным болью и слезами взглядом… Длинные светлые, перепачканные кровью и грязью, пряди волос беспорядочно свисали на лицо; порывы ветра иногда отбрасывали их назад, и было видно, как блестящие струйки пота скатывались со лба, и их тут же припорашивало пылью.       Она замерла, пригвождённая этим забирающим душу взглядом; в мгновенье ока всё изменилось. Не было больше фигур операторов, перемещающихся на рельсах вдоль массовки, не слышно стало голоса Питера, померк свет софитов… Только ничего не понимающие, объятые кошмаром люди в пыли, у ног умирающего, с сомнением смотрящие вверх. И его обезображенное лицо, плывущее над ними. В глазах мука, растерянность и обида, — последние конвульсии чувств, свойственные ещё борющемуся за жизнь человеку… В отчаянии она упала на колени прямо в раскалённый песок. Как же хочется защитить, спасти! Как будто кто-то внутри неё до сих пор спал крепким беспечным сном, и вот его разбудили грубым и острым уколом совести… Плакать не хотелось, только отчаянье и гнев… Отогнать всех от него, развязать путы, положить его беспомощное тело на землю, а голову — к себе на колени… Да что же это, в самом деле?! Господи, никогда не было ТАК одиноко!.. Зачем ты оставил ЕГО, Господи!! Возьми всю мою молодость и силу, всю душу мою возьми, только дай ему покой и жизнь!       Задыхаясь и не соображая, что делает, она вскинулась с земли, протянула руки вверх, — и, обхватив безвольно висящие ноги за лодыжки, прижалась к ним лбом…       — Снято!       Но эти слова звучали уже не для неё. Не имея опоры, она понемногу оседала на землю, постепенно погружаясь в беспамятную черноту.       Через какое-то время звуки вокруг стали возвращаться, — вновь послышались голоса, приглушённые и встревоженные:       — Неужели тепловой удар?       — Истерика?       — Просто эмоциональное перенапряжение…       Над головой снова был тент. Горячие руки бережно поддерживали её, слегка приподнимая голову. Чудесный, хриплый, срывающийся от волнения голос произнёс:       — Всё уже закончилось. Ты молодец.       Она попыталась приподняться и, всё еще не будучи в состоянии себя контролировать, зарыдала в голос. Глаза, серые глаза, воспалённые от ветра и жары. Единственные во всём мире. Совсем рядом. Она уткнулась ему в шею, а он легонько укачивал её дрожащими от недавних усилий руками и шептал что-то бессвязно, пытаясь успокоить. Рыдания постепенно отступали, в голове стучало непрерывное: ЖИВ…       Сухие потрескавшиеся губы прижались к её виску и, кажется, улыбнулись:       — Ну, конечно, жив. Конечно, хорошая моя.       Он, что, читает её мысли?! Или она произнесла это вслух?..       — У тебя на лице всё написано.       Мистика какая-то… Она уже вполне пришла в себя, и ей вдруг стало неудобно оттого, что вцепилась в него при всех. Смущённо высвободившись и боясь посмотреть ему в лицо, поискала глазами Питера.       — Со мной всё в порядке. Я готова продолжать.       Командор тут же подошёл, утирая мокрое лицо и протягивая ей бутылку с водой:       — Нечего продолжать, героиня ты наша! Всё сняли с первого дубля.