Ангел-хранитель

      — Ну, и каково это — обниматься с мечтой всех женщин планеты Земля?       — Затрудняюсь… Кажется, ужасно. Он был весь в поту, гриме и пыли. В тот момент, похоже, я к нему вообще ничего не чувствовала.       — Когда в обморок-то хлопнулась? Мне всегда нравилось твоё умение выходить из щекотливых ситуаций.       Вяло реагируя на иронию подруги, она невидящим взглядом буравила экран монитора. В руке была уже какая-то n-нная по счёту чашка кофе, а ночь перевалила далеко за середину. В глазах стояло отчаянье пополам с решимостью.       — Юлька, я же в самом деле видела, как он умирает… Над ним грифы кружились, настоящие, как над трупом! Веришь, я готова была сама стаскивать его с этой жуткой перекладины, и сама на неё влезть вместо него…       — Понятное дело. Ты ж ничего не чувствовала. И потому бросилась целовать ему ноги… Ладно, извини! Я дура. Волшебная сила искусства, и всё такое.       — Курить очень хочется…       — Что-о? Ты же не знаешь, как выглядит сигарета! — Юлька жалобно смотрела с той стороны. — Кофейку лучше выпей.       — Не лезет.       — Слушай! А, может, вам всё-таки, это… ну, тебе, то есть… переспать с ним, и дело с концом? Ну, чтобы потом было, что вспомнить?       Она сгребла ноутбук в охапку.       — Не могу и не хочу превратить всё это в пошлость!       — Ой, не хватайте меня за грудки! — Юлька даже сейчас умудрялась хохмить. — Откуда пошлость-то? Ну, побудьте вы уже вместе, от души. Вдруг повезёт — залетишь… И тогда — по фиг, с тобой он или нет. Ты ж его любишь! И, насколько я поняла, он тоже вроде бы…       — Вот именно: вроде бы! Тут вообще все друг к другу «вроде бы…», — профессия такая! Я это уже проходила, и мне мало. Лучше уж совсем ничего.       — Не будь ребёнком! Ещё скажи, что замуж за него захотелось!       — Ты не понимаешь: не хочу пользоваться моментом! Он ещё «в пути», ещё может свернуть, а я уже врезалась. Со всего маху. И сама не заметила, как.       — Подожди, съёмка закончится…       — Вот именно: съёмка закончится, но самое главное — ещё раньше закончится моё «нежданное путешествие». Нет уж! Пусть всё идёт, как идёт.       Юлька, помолчав, вздохнула:       — Вот за что я баб не люблю! И чего вам, дурам, надо?       * * *       У неё почти не оставалось времени, чтобы увидеть съёмки всех сцен с Пилатом. Поэтому они с Питером старались использовать каждую минуту, чтобы проработать образ прокуратора на словах.       Командор полагал, что в этом персонаже Мастер заложил идею устранения личной ответственности, а вовсе не раскаяния или искупления грехов. Именно так и следовало понимать рефрен: «Ведь не было же казни!» Она возражала: не по-русски как-то! Мэтр возражал в ответ: дескать, Пилат — персонаж нерусский, и ему ваши сентиментальные штучки неведомы.       — Это ведь очень современно и потому всем понятно, — горячился Питер, — никто в здравом уме почему-то не хочет находиться в эпицентре каких-то знаковых событий. Хотя каждый мечтает стать героем. Но только мечтает. И прокуратор — не исключение. Он старается избегать неоднозначных ситуаций со многими последствиями. И, столкнувшись с Иешуа, чувствует, что не найдёт правильного решения. Он мыслит, как военный, ему не нужны двусторонние суждения, они приводят к катастрофам. Ему легче пойти на войну, чем разбираться с этим странным проповедником. Поэтому он вовсе не трус и тем более не дурак, просто привык во всём видеть ясность. Я прав, Ричард?       Разговор происходил в павильоне после вечерней репетиции; они беседовали, попутно восстанавливая в памяти мизансцены уже отыгранных ранее эпизодов. Выслушав речь командора, он согласно кивнул:       — Да, мне даже кажется, что до встречи с Иешуа Пилат вообще ни разу ни в чём не усомнился. Он страдает, попав в Иудею, но не сомневается в правильности обстоятельств. И не по глупости, а в соответствии с представлениями о чести и верности. Он невероятно предан своему императору, независимо от направленности государственной политики, — в этом его беда. И, как ни странно, невозможность далее подниматься по карьерной лестнице.       Питер азартно потёр руки:       — Ну-ка, ну-ка…       Он улыбнулся в ответ, как будто знал биографию Пилата лучше самого Булгакова.       — Понтий Пилат не обладает гибкостью ума и действия, свойственной настоящему политику. У него почти нет чувства юмора. Он умный служака, но посредственный управленец. Он может быть даже палачом или преступником, но никак не дипломатом. И в этом есть очень позитивный момент: он не может быть предателем. Можно сказать, он в какой-то мере романтик, потому что верит в возможность абсолютного права и абсолютного решения. Ради этого он согласен ждать хоть всю жизнь.       Она не удержалась:       — Синдром Гая Гизборна?       — Может быть. Но, в отличие от Гая, Пилат находится среди чуждого ему народа, души которого не понимает. Поэтому пытается действовать осмотрительно и даже мягче, чем следовало бы.       — Значит, Иещуа его попросту спровоцировал?       Он посмотрел на неё, не вполне понимая.       — Когда?       — Когда сказал, что самый большой порок — человеческая трусость. Ведь ты прав, Пилат — совсем не трус. Значит, в тот момент он понял Иешуа неправильно?       Он улыбнулся краем рта, слегка качнув головой, — по-особому, прикрыв глаза, как это умел делать только он.       — Здесь тоже всё сложнее. Именно отважные и прямодушные люди зачастую боятся или бессильны признать, что не существует единого решения проблемы. Это равносильно поражению. Для этого тоже необходимо мужество. И я согласен с Питером: эта зыбкость больше всего раздражает прокуратора. У него математический склад ума, где всё разложено по полочкам, и его бесит этот странный народ, живущий с вечными вопросами, в вечном ожидании пророков. Но ещё больше его бесит, что один из этих несуществующих пророков вдруг оказывается перед ним, да ещё и видит его насквозь!       Пока он говорил, она, не отрываясь, смотрела на него. Через десять дней после памятных съёмок в пустыне они вернулись на студию и уже почти неделю снимали в павильонах. Обстоятельства всё время складывались так, что видеть его доводилось нечасто, — он с утра до ночи пропадал в спортзале, набирая форму для новой роли. Встречаясь же, они едва успевали переброситься парой слов. Ничто не напоминало о случившемся. Сегодняшний вечер был первым, когда их снова объединяли общие задачи. Она жадно искала какие-то «роковые» перемены в его облике и, к своей радости, не находила ничего, кроме усилившегося загара и резко обозначившихся бицепсов; похоже, изнурительные дубли на натуре чуть ли не на пользу ему пошли.       Он сделал паузу, и она перехватила мысль:       — Но ведь и Пилат в какой-то момент проникает в тайные помыслы Иешуа.       — Ты тоже так считаешь?       — А ты — разве нет?       Он скорчил недовольную гримасу. Вмешался Питер:       — Да, и мне показалось, что прокуратор почти раскусил Иешуа, потому что тот мыслит не совсем как обычный иудей. Ум Иещуа очень продуктивен и приспособлен к решению политических вопросов. Он понимает римлян, но всё-таки это ум не римлянина, поэтому и настораживает, и привлекает Пилата.       Он нетерпеливо перебил:       — Ну, и на чём же Пилат «поймал» Иешуа?       Питер обвёл всех довольным взглядом и изрёк после небольшой паузы:       — В тот момент, когда тот дал однозначный, рациональный ответ, которого прокуратор так ждал. Про Царство Истины.       Филиппа, которая всё это время молча делала какие-то пометки в блокноте и сверялась со сценарием, вдруг отвлеклась:       — Позвольте, так сказать для полноты восприятия: что даёт такая трактовка Пилата для понимания образа Мастера?       Питер с удовольствием заёрзал:       — Загадки задаёшь? Ну, кто желает дать ответ?       Они уже изрядно устали. Но нужно было поставить точку в разговоре, и она, как школьница, подняла руку:       — Если позволите. В обоих романах есть только один герой — пятый прокуратор Понтий Пилат. Не Мастер и не Иешуа, как это кажется с первого взгляда. Булгаков был очень проницателен и потому безжалостен. Он понимал: в реальной жизни, среди людей нет и не может быть героев. Есть те, кто во что бы то ни стало хочет ими быть, и те, кому это не нужно. Герой в его подлинном смысле — существо мифологическое, и не приспособлен жить в мире людей. Момент проявления героизма — момент смерти. А все персонажи романа очень любят жизнь. По-своему, правда, но все без исключения. Даже Иешуа; возможно, он — в первую очередь. И даже дьявольская весёлая компания. И только один из них — мизантроп и фаталист. Понтий Пилат. Потому что он поставлен в исключительные условия — облечён почти абсолютной властью и, на свою беду, верит в её возможности. Он тотально разумен, и от него нельзя ожидать непредсказуемых поступков. (На что, кстати, и рассчитывал Иешуа, и не обманулся.) Он герой, потому что беспрекословно следует своей судьбе, в то время как все другие персонажи суетятся, раздумывают, строят свою жизнь сами. Он же спокоен, потому что знает — всё уже определено в этом мире его обожаемым Римом. И служит только ему. В этом смысле, не имеет значения, жив он или мёртв; и первые же слова «яду мне, яду» — вовсе не аллегория. Поэтому Пилат — символ тайной и пожизненной любви Мастера к героической части своей сущности. Нет, не нарциссизм, конечно, скорее — грёза. Пилат — тот, кем Мастер никогда не мог бы стать, потому что не имеет идеалов. Поэтому они с Пилатом во всём противоположны. У Мастера есть Маргарита, даже после смерти не оставившая его; а Пилат мог бы обрести Иешуа как советника и близкого по духу человека, но собственноручно и совершенно осознанно отправил его на смерть, ведь в Риме такому, как пророк, места нет. Мастер не одинок, хотя и кажется таковым, — у него есть любимая женщина, роман и случайно обретённый ученик; Пилат же, при всей любви к государственной идее, любим только своей собакой. Мастер слишком хорошо понимает людей, поэтому не может долго среди них находиться («в подвал, в подвал!» — помните?); Пилат же, напротив, не понимает и не любит своих подчинённых, но не может без них. Душа Мастера абсолютно спокойна, даже пребывание в сумасшедшем доме не может нарушить её безмятежности; Пилат же и после смерти не находит покоя, терзаемый чувством вины…       Она остановилась перевести дух. Питер вздохнул и сокрушённо развёл руками.       — Что? — не поняла она.       — Милая моя! Как мы тебя отпустим? Не представляю…       * * *       В полной тишине негромкий низкий голос медленно, с расстановкой, чеканил слова:       «И настанет царство истины?»       Последний звук эхом прокатился по всему помещению и пропал где-то в глубине колоннады. Прокуратор не торопясь обернулся, прямо и надменно посмотрел в глаза заключённому, надеясь смутить его и этим вопросом, и всем своим величественным видом. Он был очень хорош в короткой белой полотняной тунике, перехваченной грубым кожаным поясом, и длинном, белом же, плаще со знаменитым «кровавым подбоем». Поножей не было, только высокие, почти доходящие до колен, сандалии. Она впервые увидела его гладко выбритым и очень коротко подстриженным, без парика, — с так называемой «причёской Цезаря», когда короткие неровные пряди равномерно разбегались от темени ко лбу, вискам и затылку. Неделя изнурительных тренировок дала свои плоды, и шея его уже не казалась тонкой и беззащитной, как у Мастера. Осанка была горделиво развёрнутой, и белая ткань на груди и плечах при малейшем движении бугрилась мускулами. Он был даже слишком хорош, разительно контрастируя с худой, потрёпанной фигурой пророка. Но Питер изначально хотел сделать Пилата роскошным и уверенным в себе, — слишком много сил в него вложил Мастер.       Разглядывая его, она невольно улыбалась, вспоминая, как объясняла Нгиле значение русского, почти архаического, слова «подбой». Оказалось, что по этому поводу Булгаков был не вполне достоверен. Дотошная Нгила доказывала, что римляне в то время ещё не носили шитую одежду, а, значит, никаких подшитых деталей быть не могло. Даже известная пурпурная кайма на сенаторских тогах делалась путём нанесения краски на белую ткань. Ей ничего не оставалось, как согласиться, и в результате они пришли к более-менее правдоподобному решению: «подбой» следовало понимать не как «подкладку» (не зря, видимо, писатель не употребил это слово), а как способ окраски плотной шерстяной ткани с изнанки. Правда, плащ получился от этого несколько тяжеловатым, но историческая достоверность была соблюдена, да и честь писателя не пострадала.       — Неплохо. Давайте ещё раз!       Она вернулась в реальность.       Снова высокая белая фигура удаляется в задумчивости на балкон. Снова плавный и зловещий поворот царственной головы, и тяжёлой ртутью отделяются друг от друга слова, и гулкие звуки разбиваются о мраморные колонны:       «И настанет царство истины?»       Кровавый подбой перекатывается волнами, — прокуратор невольно отпрянул, натолкнувшись на такой же прямой взгляд.       «Настанет, игемон».       Уверенность и презрение в бескомпромиссных римских глазах сменяются удивлением, удивление — гневом, а гнев — ужасом и пониманием, какую опасность несёт в себе этот, безусловно, одарённый и честолюбивый бродяга.       «Оно никогда не настанет!»       Крик отчаянья грозовыми раскатами раздирает горло и заставляет колонны вздрогнуть, мощная рука вскидывается вверх, — будто то ли собирается метнуть копьё, то ли отдать приказание всем удалиться, — и тут же безвольно падает, не выдерживая всей нелепости эмоционального порыва. Полноте! Перед ним всего лишь безоружный осуждённый, которому и так уделили неоправданно много времени. От досады он резко выдыхает и медленно опускается в кресло. Что же это за народ! Затуманенным от гнева взглядом упирается в тощую фигуру, и через несколько секунд над верхней губой обозначается тоненькая струйка крови...       Казалось, площадка окаменела. Только движущиеся на кронштейнах камеры тихонько жужжали. Забыв о том, что в сцене присутствует дублёр, все наблюдали, затаив дыханье, как пророк и прокуратор скрестили взгляды.       — Снято! — И Тэми рванулась к нему с салфеткой.       Питер удовлетворённо огляделся:       — Не будем переснимать! Эта сцена всем далась тяжело — и Ричарду, и Пилату. И мне. Пусть так и останется.       Она молча кивнула — скорее, себе, чем Питеру, а мэтр уже поманил дублёра:       — Молодец, здорово поддержал сцену.       Молодой парень маори, из каскадёров, изображавший Иешуа, смущённо улыбался, вытирая пот, градом катившийся по лицу:       — А я и не знал, что крови до ужаса боюсь. Чуть сознанье не потерял… Ричард, не делайте так больше, ладно?       * * *       Средних размеров чемодан, маленький рюкзак и кейс с ноутбуком, — всё то же самое, что и по прилёте в Веллингтон. Правда, ноутбук другой, — купленный здесь, мощный и с огромной памятью, на две трети заполненной фотографиями со съёмок и помимо них, и материалами по стажировке. В нём вся её жизнь последних семи месяцев. Их общая и очень личная для неё жизнь, — её среди Питеровой команды. Почти все вещи упакованы, завтра доложить какие-то мелочи, — и домой. То есть, почему домой? В Лондон, конечно. Надо же! А ведь успела побыть там всего-то чуть больше месяца. Странно. Изрядно соскучившись по родному Питеру, совершенно бессознательно назвала Лондон своим «домом». Странно и забавно. Вам слово, доктор Фрейд… И хватит уже разглядывать свои пожитки! Пойти напоследок посидеть в паб, — как раз воскресенье. Быстрее выпьем — быстрее разойдёмся отдыхать. Завтра ранний вылет.       Вот и всё. И у чудес есть свои пределы. Похоже на то, что фортуна-то ускользнула…       Вот так вот, «алмазная донна».       * * *       Маленький зал вновь был заполнен до отказа; в пережжённом свечками воздухе плавали ароматы вина и гриля.       Едва переступив порог паба, она поняла, что её ждали, и слегка сконфузилась, как всегда, когда доводилось оказываться в центре внимания.       — Давай, милая, не тушуйся, проходи! — Энди, как всегда, неожиданно, взял за руку и потянул за ближайший столик.       — Вина?       Она покачала головой:       — Водки.       — Как можно, королева! Нарушать традицию в последний день!       — Мне сегодня всё можно. Я же, хоть и на краю света, но «подданная русская»*, значит, её, родимую, сегодня и буду пить. Не беспокойся, Энди. Я взяла с собой пару бутылок «лучшего Средиземского».       — Ну, хотя бы сначала пригуби! А потом будешь пить эту свою…       — Ладно, так уж и быть. Сначала вино, но напоследок, за упокой, плеснёшь мне… колдовства.       Музыка стихла. Питер поднялся и обвёл широким жестом всех присутствующих.       — Собратья! Разрешите начать торжественную церемонию очередного отплытия в Валинор!       Раздался смех и нестройные аплодисменты. Командор поднял руку.       — Минуточку! Это серьёзно. До сих пор мы никого поодиночке так торжественно не отправляли на материк. Все как-то разбредались сами. Но сегодня случай особый.       Питер повернулся к ней.       — Регина, когда мы снимали «Хоббита», я как-то сказал, что Бильбо — душа этой истории, а гномы — её сердце. У истории, которую мы снимаем сейчас, тоже есть свои душа и сердце. И мозг. Но с твоим появлением у неё есть ещё и АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ.       К ней было обращено множество дружелюбных, улыбающихся лиц, но желания спрятаться под стол уже не было. Она встречалась глазами то с тем, то с другим, и ей было совершенно всё равно, что щёки стали мокрыми.       Питер тем временем, не обращая внимания на её сантименты, вытащил откуда-то из-под стола объёмистый футляр.       — Ты же понимаешь, что мы не можем отпустить тебя просто так, с пустыми руками. По сложившейся традиции актёры увозят на память артефакты. Но ты не актриса, тебе не подаришь Брэго или Оркрист. А роман Булгакова у тебя почему-то уже есть. Мы тут посоветовались и решили подарить тебе… себя. То есть, всех нас и эту страну!       Командор вытащил из футляра то ли альбом, то ли книгу и, раскрыв наугад, посмотрел на неё взглядом Оле Лукойе.       — Это не простой альбом. Ты же знаешь, у нас тут нет ничего простого. Каждый раз, когда ты будешь его открывать, мы будем рядом с тобой. Делай это почаще!       Питер повернул к ней разворот, и она увидела себя, с серьёзным видом что-то обсуждающую с Филиппой, пока вокруг них настраивали камеры, и что-то написанное сбоку аккуратным почерком Филиппы.       Альбом стал переходить из рук в руки. Энди, Джонас, Джозеф, Тэми, Рэйф, Фрэн — каждый выбирал страницу, надписывал экспромтом, а потом озвучивал. У кого-то получалось забавно, у кого-то торжественно, у кого-то — трогательно. Альбом медленно уплывал в дальний угол, пока не попал к нему в руки. В этот момент образовалась пауза, и к ней приблизилась худощавая, сутуловатая фигура. Алан Ли с немного застенчивой улыбкой протянул довольно большой, плотно упакованный конверт.       — Я тут изобразил кое-что. Надеюсь, Вам понравится. Вы очень мужественная женщина. Выдержать такой напор мужской энергии…       Она с благодарностью обняла художника.       — Спасибо, Алан. Я была рада прожить этот фильм рядом с Вами.       Питер вновь поднялся.       — Ну, вот. Теперь позволь вручить тебе альбом… А где он?.. Ричард, ты что, ещё не отписал?       Все, как по команде, повернули головы и увидели, что он уже несколько минут чинно сидит с раскрытым альбомом в ожидании слова. Энди взял её под локоть:       — Сюда, королева! Ричард так долго писал, что тебе лучше выслушать приговор сидя.       Он молчал, тёплым, обволакивающим взглядом, но без улыбки глядя на неё. И на дне этих глаз притаилось страданье — не то, что она видела в пустыне, другое. И теперь оно казалось гораздо сильнее здесь, среди смеха, музыки и вина…       Понемногу галдёж за столиками стих и воцарилась полная тишина.       Этот голос, который она слышала без малого ежедневно, — такой разный, но всегда задевающий за живое, — вдруг показался звучащим из самых глубин её собственного сердца. Как будто не он, а она сама произносила эти слова, подводя итог всему, что с ней произошло в этой стране. Всему, что произошло за её не очень долгую жизнь. Давно знакомые строки обернулись моментом истины:       «Yet each man kills the thing he loves       By each let this be heard.       Some do it with a bitter look,       Some with a flattering word.       The coward does it with a kiss,       The brave man with a sword!»**       Слова срывались и пропадали в тишине, и вместе с ними уходила надежда. Взамен же утверждалась звенящая, оглушающая ясность: он всё видит, всё понимает и полностью разделяет её чувства. Но не может измениться настолько, чтобы казаться другим. Теперь она знала, как выглядит её личный ад. Нет, это не снег из хлопка. И не буря в пустыне. Это рокочущий в тишине, невероятной силы и нежности баритон, каждым звуком со всей страстью утверждающий, что любовь — непозволительная роскошь для тех, кто выбрал публичную жизнь. И что, выбирая любовь, скорее всего, выбираешь способ приговорить её к смерти.       «Some kill their love when they are young,       And some when they are old;       Some strangle with the hands of Lust,       Some with the hands of Gold:       The kindest use a knife, because       The dead so soon grow cold».       «Some love too little, some too long,       Some sell, and others buy;       Some do the deed with many tears,       And some without a sigh:       For each man kills the thing he loves,       Yet each man does not die»***.