Морг

***

***

Морг пахнет формалином и чем-то ещё — тем, что невозможно назвать словом, но что ЮХи давно перестала замечать, как не замечают собственное дыхание. Карта пациента короткая. Слишком короткая. Возраст — установлен по костной структуре. Причина смерти — автокатастрофа. Личность не установлена: ни документов, ни родственников, заявивших о пропаже, ни единого следа, который мог бы привязать это тело к чьей-то жизни. Только бирка с номером, как у вещи, забытой в камере хранения. Странно, думает ЮХи, разглядывая руки покойного. Не рабочие, без мозолей и въевшейся грязи — но и не изнеженные, как у тех, кто всю жизнь просидел в офисе. Что-то среднее, что-то, что не складывается в одну понятную историю. Она проводит пальцем по костяшкам, будто это может подсказать ответ. — Кем же ты был, а? — произносит она вслух, скорее себе, чем кому-либо. Привычка говорить с мёртвыми давно перестала казаться ей странной — мёртвые, по крайней мере, не врут и не перебивают. Она здесь не в первый раз. Не больна — нет, ей нравится повторять это самой себе, будто диагноз можно отменить силой повторения. Просто давно перестала чувствовать границу между «учиться» и «жить здесь». Анатомию она знает так, как другие знают дорогу домой — не задумываясь, телом, безошибочно даже в темноте. Подруга заглядывает в дверь, кутаясь в куртку. — Опять здесь, — это не вопрос. — Домой когда? — Скоро, — отвечает ЮХи, не поднимая головы, и в этом «скоро» столько привычной лжи, что обе они уже давно перестали обращать внимание. — Ты это в прошлый раз тоже говорила. — Пауза, в которой слышно, как подруга взвешивает, стоит ли спорить дальше. — Хотя бы свет потуши, когда уйдёшь. Дверь закрывается. ЮХи остаётся одна, и тишина вокруг неё становится плотнее — будто комната наконец выдыхает, избавившись от лишнего присутствия. За окном — особенная ночь. Та, когда девушки по всей стране гадают перед зеркалом в белых одеждах, чтобы увидеть во сне лицо будущего мужа. ЮХи об этом даже не вспоминает. У неё нет зеркала — только блестящая сталь скальпеля, в которой отражается перевёрнутый потолок морга, искажённый, будто весь мир здесь видится не таким, какой он есть. Усталость накатывает резко, без предупреждения — так бывает после многих бессонных ночей подряд, когда тело само принимает решение за тебя, не спрашивая разрешения. Голова опускается на сложенные руки. Свет над столом она так и не выключила. Во сне она не врач. Впервые за долгое время — просто девочка, какой могла бы быть, если бы не выбрала холод вместо тепла. Зима. Снег липнет к ресницам, щёки горят румянцем. Где-то звонит телефон, но шерстяные варежки слишком толстые, чтобы ответить, и пока она с ним возится, звонящий уже стоит перед ней — будто всегда стоял здесь, просто она не успевала заметить. Она берёт его за руку не глядя. Рука холодная. Холоднее снега. Но для пальцев, которые каждый день касаются мёртвой плоти, этот холод не пугает — он почти знаком, почти роднее, чем чужое живое тепло. Они идут вглубь парка молча. Снег скрипит — единственный звук в этой белизне, как будто весь мир затаил дыхание. Он останавливается. Опускается на одно колено. — ЮХи, — голос тихий, без интонации, будто доносится издалека, сквозь толщу воды. — Ты выйдешь за меня? Она открывает рот, чтобы ответить — и в этот момент пейзаж меняется без перехода, без предупреждения, как меняются декорации в дурном сне. Вместо парка — кладбище. Вместо тишины ожидания — тишина, которая давит на уши. Юноша, секунду назад стоявший рядом, поднимает руку — голые кости без кожи, без мышц, без всего, что делало его человеком. Снег падает на них и не тает. — ЮХи! Голос выдёргивает её из сна резко, как будто кто-то одёрнул за плечо, не дожидаясь, пока она вынырнет сама. Она моргает, не сразу понимая, где находится. Рука нащупывает очки на столе — и натыкается на что-то тёплое. — Простите, сонбэ. Уснула, — она быстро убирает руку, ещё толком не проснувшись, на автомате цепляясь за привычную формулу извинения. — Это, конечно, мило, но руку с живота лучше убрать. Голос принадлежит не профессору Паку. ЮХи поднимает взгляд медленно, будто оттягивая момент, когда придётся признать очевидное. Кожа под её ладонью больше не имеет цвета восковой свечи. Она тёплая. Розовая. Дышит. Она отдёргивает руку, как от огня. Смотрит на карту. Потом на тело. Потом снова на карту, будто бумага способна объяснить то, что отказывается объяснять реальность. — Этого не может быть, — шепчет она. — Так, секунду, — парень, ещё минуту назад официально мёртвый, садится на столе, оглядывая помещение с растущим узнаванием странности происходящего. — Ты вообще кто? И почему я лежу голый на металлическом столе в холодильнике? ЮХи не отвечает. Делает шаг назад. Потом ещё один. — Эй, — он понижает голос, будто это способно успокоить ситуацию хоть немного. — Я тебя пугаю, что ли? — Установленных данных нет, — произносит она медленно, цепляясь за единственную фразу, которая ещё держит мир в привычных рамках. — Личность не установлена. Причина смерти — автокатастрофа. Он замирает на секунду, явно пытаясь сложить эти слова в смысл, который не сводится к шутке. А потом — смех. Сначала неуверенный, потом неконтролируемый — он заваливается обратно на стол, сотрясаясь всем телом, которое час назад числилось трупом без имени. ЮХи разворачивается и бежит. Не оглядываясь, не задумываясь о том, что забывает карту, инструменты, всё, чему её учили о хладнокровии перед лицом необъяснимого. Она врезается в кого-то на полной скорости в коридоре. Кто-то шипит сквозь зубы — судя по интонации, не в первый раз сегодня кто-то портит ему вечер. Подняв голову, ЮХи узнаёт его сразу — самого требовательного декана факультета, чьё появление в такое время не предвещает ничего хорошего. — Госпожа ЮХи. — Пауза, в которой умещается всё его терпение, потраченное за годы работы со студентами. — Не могли бы вы объяснить, что вы делаете в коридоре в четыре часа утра?