Перейди мост, прежде чем его сжечь

На скале с утра сидел ветер. Он один на всем пустом свете. Он всю ночь летал, смеясь звездам, И не знал, что улетать — поздно... Даниэль Морнэ. Ветер

      Папа проснулся без пяти восемь. В квартире было тихо. Либо сын уже собрался и ушел, либо снова проспал. Нагрузки, конечно, у него серьезные, но уроков-то это не отменяет…       Последнее время успеваемость и в самом деле барахталась на уровне «спасайся, кто может». А в конце года экзамены. И папа, до этого не особо обращавший внимания на двойки и пятерки, стал заглядывать в Данькин дневник гораздо чаще. И все больше переживать. Он даже звонил Ксении Викторовне. Услышал о сыне много нового, хотел тут же, по горячим следам, устроить разбор полетов, да в это воскресенье Данька был такой расслабленный и счастливый от внезапно образовавшегося выходного, что у отца не повернулся язык заговорить с ним об учебе. Потом случилась эта трагедия с его одноклассницей, похороны — и сын был сам не свой… Видимо, на него это сильно подействовало. К тому же на последнее родительское собрание — а Александр Сергеевич не пропускал ни одного — пришла инспектор по делам несовершеннолетних и почти час рассказывала о том, что участились случаи подросткового суицида и распространения в школах наркотиков, что, несомненно, не может не вызвать опасений в адекватности криминогенной обстановки в районе. Она так и выразилась: опасения в адекватности криминогенной обстановки.       Папа понял только, что надо проводить с сыном-подростком профилактические воспитательные беседы и следить за состоянием его зрачков. Вообще большую часть времени она рассказывала о внешних признаках употребления разных видов наркотиков, а в конце как раз затронула тему подросткового суицида.       И тут эта спрыгнувшая с крыши Таня…       Слухи ходили самые разные — от воздействия секты на неокрепшую детскую психику до преднамеренного и хладнокровно спланированного убийства.       Врач-невролог, который долго и не один раз общался с Данькой после гибели матери, предупреждал потом Александра Сергеевича, что в переходном возрасте у ребенка, пережившего подобный слом психики, возможны всякие неприятные и, главное, неожиданные выверты. Поэтому папа очень боялся всякого рода моментов, которые могли бы эти самые «выверты» спровоцировать. Ситуации, связанные со смертью, и сами по себе действовали на сына неоднозначно; а тут еще и погибшая — одноклассница, девочка, которую он хорошо знал, и возможно, даже дружил.       Папа заглянул в комнату. Данька бессовестно спал.       — Данила! Уже восемь!       Сын махнул рукой, не открывая глаз.       — Вставай сейчас же! Ты тренировку пропустил! И уроки через полчаса начинаются.       Данька с трудом открыл глаза и тут же закрыл снова.       — Не пойду никуда. Голова болит очень.       — Заболел?       Папа положил ладонь на Данькин затылок, потому что до лба было не добраться.       — Температуры нет. Вставай. Опоздаешь.       — Я уже опоздал, папа. Дай поспать, а…       — Совести у тебя нет! Знаешь, что Ксения Викторовна про тебя говорит? — рассердился папа.       — Знаю. Чего только не говорит. Слушай ее больше…       — Лентяй! Как тебе не стыдно! Поднимайся немедленно! Ко второму уроку успеешь.       — Лентяй. Ни фига себе…       Данька вспомнил прошедший месяц — тренировки, тренировки, уроки, тренировки… вынеси мусор, посуду вымой, хлеб кончился, а, соли тоже нет, сходи еще раз, Данечка, тренировки снова, до одурения… Стало обидно.       — Я устал, папа, — сказал Данька и уткнулся лицом в подушку.       И прошедшая ночь… он в самом деле на крышу ходил? С Танькой? Или это был адский, невыносимый сон? Он дернул рукой — ужасно потянуло взглянуть на пальцы. Черт…       — Значит, бросай свои коньки! — рявкнул отец. — Учеба важнее!       Данька сжал зубы, чтобы не послать его подальше. Этот психологический ход, найденный папой не так давно, бесил его до жути. В любой ситуации — стоило ему сказать, что устал или не успевает что-то сделать, тут же звучало «бросай каток».       Он сел и запустил руки в волосы. Если снять скальп, например, тупая ноющая боль сменится резкой — хоть какое-то разнообразие. А если папа перестанет так кричать… Лучше в самом деле в школу уйти, там можно сбежать на репетицию к Варе — петь все-таки приятнее, чем на уроках сидеть.       — Папа… иди, пожалуйста. Я сейчас встану.       Александр Сергеевич наградил сына возмущенным взглядом, проворчал что-то себе под нос и пошел ставить чайник.       За квартал до школы Данька встретил Лиду. Она брела по краю тротуара, не обращая внимания на подтаявший снег, собравшийся в небольшие лужи. Брызги летели на сапоги, колготки, сумку, которую она несла в опущенной руке. Слякотная липецкая весна настроения не поднимала. То ли дело Марсель… Там в это время вовсю цвели деревья и над городом плыл тонкий, почти невесомый аромат; и воздух казался цветным и мягким.       Но сейчас навстречу шла девочка с мокрыми почти до колен ногами.       — Ты чего, Лебедева? — спросил Данька, когда она чуть не воткнулась в него лбом. — Случилось что?       Она остановилась, но подняла глаза не сразу. Взгляд был совершенно больной.       — Отпустили… голова болит.       Лида всегда говорила негромко, но сейчас Дан вообще еле разбирал ее слова.       — У тебя тоже? О, может, мне и не ходить? Слушай, Лидка, а давай я тебя провожу.       Она кивнула и снова опустила голову.       — А где ты живешь, кстати? — спросил Данька, забирая у нее сумку. — Елки, у тебя там Большая Советская энциклопедия?       Сам он брал в школу далеко не все учебники, а сумка Лебедевой была просто неподъемной.       — Как ты это носишь? Тебе Халк, случаем, не родственник?       Она помотала головой.       — Если бы… тогда бы не приставали, — сказала она совсем тихо.       — Так куда идти? — спросил Данька, чувствуя неловкость, словно глупость сморозил.       — Недалеко.       — Ладно…       Они пошли рядом, Дан только потянул ее за рукав подальше от дороги, чтобы не забрызгали проезжающие машины.       — Ты что… тут живешь? — странным голосом спросил Дан, когда они подошли к ее подъезду.       — Да…       Он поднял голову и посмотрел на самый верх дома. Три корпуса, разноуровневая крыша. Дан был здесь. Сегодня ночью.       — Них… ничего себе…       Лида кивнула.       — Знаешь, что здесь творилось в тот день? Ужас.       — Представляю…       Теперь он понял, почему Лебедева тогда была такой пришибленной. Она, наверное, видела… тело.       Подъезд Лиды был в среднем корпусе.       — Ладно, я дальше сама. Спасибо…       Данька автоматически отдал ей сумку.       Лида зашла в подъезд, а он облокотился на стену рядом с дверью и закрыл глаза, пытаясь унять нервную дрожь. Он сделал то, чего хотела Танька, — пришел на крышу. И теперь надеялся, что она оставит его в покое. Ну как он должен объяснять ее родителям, что это не было суицидом? Не хочу, потом... Слишком жестоко все это бьет по нервам. Здравствуйте, доктор, у вас там, в психушке, говорят, недобор. Вакантные места появились. Возьмите меня, я не буйный…       Направо — подъезд с открытым выходом на крышу. Замок липовый, надо только снять его… Пальцы, зараза, их десять, хоть убейся, а я так хочу, чтобы это был глупый сон. Переходный возраст, созревание и все такое. Без странных визитов по ночам. Без странных походов на крыши. Надо в школу идти, там такой родной Казанцев… Простой и понятный, как три копейки.       Дан наконец оторвался от стенки, посмотрел на часы и присвистнул. Почти одиннадцать. Совершенно нет смысла идти учиться. Лучше домой. Папа должен был уйти на работу, так что можно спокойно посидеть с книгой до вечерней тренировки.       Он сбежал с крыльца. Если идти влево, выйдешь на улицу, параллельную нужной, там пройти пару кварталов — и дома. И дорога длиннее совсем не намного. Правда, левый подъезд — как раз тот, возле которого… Данька сплюнул и снова обозвал себя психом (в последнее время это вошло в привычку).       Только он вставил ключ в замок, как дверь распахнулась.       — Где ты был? — грозно спросил с порога взъерошенный отец. — Только не говори, что в школе, там тебя точно не было!       — Опять Веревка накапала? — с досадой проворчал Данька.       — Прогульщик! Я уже не знаю, в какую больницу звонить! Совести у тебя нет!       — Откуда она, совесть. У меня инстинкт самосохранения, — сказал он, вспомнив Варю.       — Инстинкт? — окончательно взъярился отец. — Я вот тебе устрою инстинкт! Останешься летом в Москве, с инстинктами своими разбираться!       — Ну и останусь, бля! — взорвался Данька, швырнул ключи на полку и ушел к себе, хлопнув дверью.       Отец остался в коридоре, потеряв дар речи.       Дан подошел к окну и прижался к стеклу лбом. Холодное. Хорошо как… Плюнуть на все и завтра в школу не идти. Хотя… завтра же суббота. И выходной на катке. Только ОФП в четыре, но на него можно забить. Чертовски удачная возможность стать адским социопатом, запереться в комнате, забиться в угол и не выходить весь день, до самого вечера. До самого. Вечера. До самого. Данька почувствовал приближение истерики. Первый раз за три года. Хотелось кидаться в стену разными предметами — чем тяжелее, тем лучше. И еще он понял, что очень боится, просто до потери сознания, снова увидеть серый туман за чьей-то головой. Нет. Лучше в самом деле сидеть дома. Он представил, как идет по улице, стараясь не смотреть на людей. Бред. Остро захотелось в самом деле забиться в угол, закрыться руками, как загнанная жертва, которая надеется, что если замереть — ее не будет видно.       Но он так и стоял у окна, рассматривая фонарь и серые ветки тополя возле него. Сначала бездумно, не вникая в детали, потом заинтересовался трещиной в коре — или это тень так падает? Толстая ветка у самого основания словно надломлена наискосок — да, нет? Оптический эффект или ветку действительно ломали?       Холодный комок внутри постепенно растворялся. Проснулась та самая совесть. Они с папой в последнее время ругались нечасто и исключительно из-за учебы; но таким он видел отца впервые. Черт знает, чего там Веревка ему наговорила…       И сам он не ожидал от себя такой ярости.       За последнюю неделю нервы здорово сдали. Матом на отца… такого еще не бывало. Надо извиниться, что ли… только сначала успокоиться, а то еще хуже будет. Попробовать пересчитать маленькие ветки на большой, например. Главное — на чем-нибудь сосредоточиться. Очень помогает.       — Пап, — сказал Данька, остановившись в дверях кухни.       Отец не ответил. Он сидел за столом, перед ним стояла нетронутая чашка с чаем.       — Ну… извини. Вырвалось. Я… в самом деле адски устал, пап. Я ненавижу рано вставать. С этими уроками… не успеваю я. Часто. Только не говори, очень прошу, чтобы я бросил лед. Это… ну, не работает.       Папа тяжело вздохнул.       — Я же хочу, чтобы у тебя не было сложностей в школе, Данечка. Весной экзамены.       — Да знаю я. Ну, сдам я эти гребаные экзамены, папа. Чего ты переживаешь? Хочешь, на пятерки все сдам. Не понимаю, правда, нафига это нужно, но ты только за таблетки не хватайся.       — Где гулял-то?       — Лиду встретил. У нее тоже голова болела, отпустили. Проводил. Она еле шла, боялся, под машину упадет. Не ругайся. Сердце заболит опять, будешь по больницам бегать, — хмуро сказал Данька. — А я тут один пойду вразнос. Начну девчонок водить…       — Дурачок… Ладно, сделай хоть уроки.       — Да суббота завтра. Ну… хорошо, сделаю. Алгебру.       Данька ушел к себе и вытащил из сумки учебник. Алгебра его не особо напрягала, больше мучила химия. Учительница объясняла материал настолько сумбурно, что понимать было не только сложно, но и смертельно скучно.       Он прочитал задачу и вдруг снова вспомнил, что завтра суббота. Варя обещала за руль посадить.       Настроение стремительно рвануло вверх, к облакам.