Перейди мост, прежде чем его сжечь

Я отыграл свою боль, расплатившись улыбкой. Стену сложил — и не спрятался. Сам виноват. В сердце звенит твой мотив ненастроенной скрипкой. Режет, как скальпель, чужой равнодушный обряд. Даниэль Морнэ

Глава 1

      — Чего тебе надо?       — Грубиян ты, Данечка. Может, скучаю. Давно не виделись.       — Ничего, если я — нет? Не обидишься?       — Смотри, сердитый какой. Взъерошенный, как воробей.       — Потому что вы задолбали!       — Что ты, Данечка. Считай, что ты блатной.       — Смерть по акции? Приведи друга — получи скидку?       — Не кричи. Ты обаятельный. Говорил, что осталось только переспать, помнишь? По крайней мере, поцелуй тебе обеспечен.       — Ну, знаешь! Достали эти ее поцелуи! Пусть уж она или трахнет меня и доведет дело до конца, или оставит в покое!       — Ты серьезно этого хочешь?       — Да!       — Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты не знаешь, каково это — умирать.       — Я? Не знаю?!       — Это были не твои смерти. Твоя — другая.       — Плевать! Я устал…       — Падай!       — Diable!       — Нет, Данечка, не обманывай себя. Ты очень хочешь жить…       Совсем рядом прошила воздух автоматная очередь. Одна из пуль ударила в ствол дерева, выбила из него щепку. Танька исчезла из его сознания. Палящее южное солнце жарило спину сквозь ткань камуфляжа. Дан лежал, неловко подвернув ногу, в живот впились какие-то колючки, на левой руке расплывалось кровавое пятно. Да, если бы не сработал рефлекс, бросив его на землю в ответ на резкий окрик, возможно… Дан похолодел, ладони закололо морозом. А ведь Танька ему жизнь спасла. Сколько лет уже Смерть ходит рядом, иногда дружески хлопает его по плечу, и привыкнуть к этому никак не получается.       Снова дробно застучали выстрелы.       — Дан, ты как? — крикнул, пробегая мимо, Леха. Автомат в его руках выглядел живым хищным существом.       — Нормально, — сквозь зубы сказал Дан — раненую руку дергало болью.       — Слева духи, осторо…       Фигура Лешки будто сломалась пополам, перегнувшись в поясе, и тяжело упала на сухую землю. Дан зажмурился, перестал дышать… потом распахнул глаза и резко оглянулся.       Лес молчал. Стихли выстрелы, не было слышно голосов, как будто, кроме Дана и лежащего неподалеку Лехи — того, кто совсем недавно был им, — не осталось никого.       Проводница открыла лязгнувшую дверь.       — Прибыли, солдатики. Вещи не забывайте в вагоне.       Дембеля шумели, подхватывая рюкзаки и сумки. Сыпались прибаутки, перемежаемые крепким словцом.       Дан дождался, пока все выйдут, и пошел по коридору.       Все. Конец службе. Конец ночным караулам, натянутым до предела нервам, смерти в шаговой доступности.       Он дома.       — Папа, ты что, женился? — огорошил он отца вопросом, только выйдя из вагона.       Моросил дождь, и было знобко после южной жары.       — Ты с ума сошел? С чего бы?       — Похудел, помолодел. Прямо ух.       — Какое там «ух», — проворчал отец. — Не с чего толстеть-то. Для кого готовить?       — Ну, теперь ты оторвешься, да? — засмеялся Дан. — Борща хочу.       Оживление и радость от встречи с отцом и домом угасло почти сразу. Комната после казармы показалась маленькой. Было слишком тесно, стены давили, и Дан боялся, что дело дойдет до клаустрофобии.       В первую же ночь он понял, что изрядно раздражавший его прежде фонарь починили. Мелькнуло сожаление. Фонарь был молчаливым свидетелем его переживаний, каждого узла, который он пытался развязать, ломая ногти.       Только фонарь видел гранату, на осколки разбившую его душу после аварии на обледеневшей дороге. Открытый перелом ноги, безжалостный вердикт не только врачей, но и собственной интуиции: ходить сможет наверняка, и даже почти не хромая. Встать на коньки — нет. Серьезно повреждено колено, во время операции из него убрали какую-то важную запчасть, и теперь поднять на руки девушку — ни в коем случае.       Он чувствовал себя предателем.       В больнице его долго не держали — зима, гололед, травмированных много, и на пятый день после операции Дана отправили домой.       Гипс не только якорем приковал его тело к кровати, но и вбил в душу ржавый гвоздь. Вот Дан держит Асю — на вытянутых руках, высоко, почти в небе, — и вдруг разжимает пальцы; расширившимися глазами смотрит, как девушка опрокидывается назад, — еще можно все исправить, подхватить, поймать, но он не делает этого, просто смотрит, как она падает на лед, разбивается фарфоровой куклой… Эта картина преследовала его постоянно, кромсала нервы тупыми лезвиями незаточенных коньков. Наконец он не выдержал и грохнул со всей дури кулаком в стену. Но колючая боль не прогнала видение, только добавила ему режущую остроту. К нему постоянно кто-то заходил: то врач, то соседка, то папа — задавали вопросы, уговаривали поесть, произносили глупые слова утешения с фальшивым до тошноты оптимизмом, и все это крайне раздражало. Не приходила только Ася. Для него это было логичным и означало одно: не хочет видеть. Конечно, и зачем? Он не человек, а ходячее стихийное бедствие. Хотя теперь уже даже не ходячее… Слезы вскипели внутри горячим истеричным всплеском, и Дан с трудом удержал их, уткнувшись лицом в подушку.       Он хотел остаться один. В конце концов парень отвернулся к стене и перестал реагировать на визитеров.       Папа был озабочен вопросом, где достать костыли. Виновато говорил, что из специализированных магазинов они внезапно исчезли из-за каких-то перебоев с поставками, а по знакомым найти пока не получается. Дан сжимал зубы и с трудом удерживался, чтобы не послать отца матом.       Потом пришла Варя. Говорила о чем-то с папой на кухне; долго говорила, и Дан с облегчением подумал, что она не станет заходить в комнату. Но нет, дверь скрипнула, заставив его закусить губу. Он не хотел ей грубить, а разговаривать вежливо не было сил. И вообще желания разговаривать.       Но Варя молчала так долго, что он не выдержал и хмуро спросил:       — Что?       Она присела на край стола и задумчиво сообщила:       — Я классный руководитель. Должна оценить твое состояние.       — Оценила? — язвительно спросил Дан. — И как?       — Пиздец, — честно сказала педагог Варвара Алексеевна.       Он отвернулся обратно к стене. Она уже стала родной. Вот эта царапина на обоях — след от линейки, которой он пытался когда-то прибить комара. Давно, еще осенью. А вот пятно — это чай выплеснулся. Тогда еще приходила Ася, и… Дан зажмурился и снова уткнулся лицом в подушку.       — Плохо, да? — тихо спросила Варя. — Девчонку подвел, да?       Она сразу выхватила главное, хоть и видела Асю всего один раз, когда был суд над маньяком. Но Варька всегда была умной и умела видеть суть. Наверное, из нее вышел бы неплохой психолог.       — Уйди. Пожалуйста, — сквозь зубы сказал Дан.       — Ты однажды про свечи спрашивал, помнишь?       Кто-то позвонил во входную дверь, и Дана передернуло. Опять. Когда же эти сочувствующие перестанут ходить-то, господи. Папа с кем-то разговаривал в коридоре; потом дверь хлопнула, визитер явно ушел, и Дан облегченно выдохнул.       Варя подождала немного, но парень молчал; только палец его обводил пятно на обоях. От этого бессмысленного зацикленного жеста ей стало не по себе.       — Так вот, Шумахер. Пока в свече есть хоть капля огня — она кому-то светит. Слышишь? Может, для нее в фигурном катании главное вовсе не коньки?       — Уйди, — тихо и с ненавистью повторил Дан.       Варя вышла. Когда хлопнула входная дверь, в комнату зашел оживленный отец.       — Данечка, смотри. Нашел! Теперь сможешь на улицу выйти.       Он торжественно поставил возле кровати костыли.       — С работы принесли. Попробуй! А то лежишь и лежишь… Посмотри, по росту подойдут?       Дан с трудом поднялся и сел. Закружилась голова, и он ухватился за костыль. Теперь можно выйти на улицу. Сидеть на лавочке у подъезда, трепаться с бабульками, которые даже в мороз устраивают заседания комитета по надзору за моральным обликом соседей. Доковылять до автобуса, чтобы доехать… до Ледового дворца, например. Ему в автобусе будут место уступать, прикольно.       Он не заметил, как побелели сжатые на деревяшке пальцы. Не видел испуганных глаз отца, не осознавал, что бессильное бешенство заставляет дергаться жилку под глазом.       — Данечка…       Он не слышал. По губам угадал, что сказал отец, но звук не доходил до сознания. Замах не получился — костыль выпал из ослабевшей руки и свалился на пол. Дан посмотрел на него, лег и снова отвернулся к стене.       После этого визиты прекратились.       Ходить по квартире Дан был в состоянии, но при одном взгляде на ненавистные костыли его по самую макушку заливала тошнота. Потом и подниматься не хватало сил. Перед уходом на работу отец оставлял на столе тарелку борща или тушеной картошки с наказом обязательно съесть, но Дан забывал об этом, как только за папой закрывалась входная дверь. Чувства голода не было. Вообще никаких чувств не осталось, только тяжелая, как ком, разъедающая душу вина. Он бросил Асю перед соревнованиями. Наталья Алексеевна рассчитывала на него, а он, как последний дебил, умудрился ногу сломать.       А еще он чуть не ударил отца. Просто не хватило сил швырнуть гребаный костыль – но ведь хотел!       Единственной, хоть и очень вялой радостью было то, что не появлялась Танька. Сопротивляться ей сейчас Дан был не в состоянии. Впрочем, а когда мог? Он всю жизнь тащится за ней, как беспомощный щенок на веревке. Хотя у щенка есть зубы и возможность хотя бы за палец тяпнуть. А он даже не щенок, он покорный ягненок. Куда повели, туда идет.       Это в ней первопричина всего, что с ним происходит, все началось из-за нее, вольно же было ей с крыши падать… Нет, не в ней. Не Танька, так кто-нибудь другой. Если в нем сидит этот дурацкий магнит, делающий его придатком ко всем местным кладбищам, значит, какой-нибудь мертвяк рано или поздно его все равно бы нашел.       Аська правильно делает, что избегает его. На кой он ей, инвалид, сдался? Тонкий плетеный ремешок на запястье удерживался чудом – Дан похудел, и браслет следовало затянуть потуже; но эта мысль, появившись, сразу растворялась в тяжелой кислоте грызущего его чувства вины. Перед Асей, перед отцом, перед тренером, перед Варей, которую он открыто и грубо послал, чего она никак не заслужила. Впрочем, никто из них не заслужил предательства. Отец, который вкладывает все силы в заботу о нем. Ася… тут у Дана внезапным спазмом перехватило горло, закружилась голова и потемнело в глазах.       Можно добраться до окна… Но со второго этажа даже не убьешься. Только окажешься в инвалидной коляске, и жить станет еще веселее.       — Папа, поехали в Марсель.       — Сынок, да я же работаю.       — Отпуск возьми, что ты как маленький. Там тепло. Скоро карнавал…       Дан задумался. Вспомнил, как они с Анри запускали майских жуков танцовщицам под… хм… перья. Как удирали потом переулками, слыша за спиной визг и изощренную ругань. Им было лет по тринадцать — самый безбашенный возраст.       Остро захотелось увидеть брата и сестру.       — Папа, поехали, пожалуйста. Сегодня.       — Данечка, сегодня никак. Мне же надо заявление написать. А вдруг не отпустят?       — Пиши свое заявление, а я позвоню в аэропорт.       Выйдя из самолета, Дан почувствовал себя в раю. Жарко! Рядом пыхтел папа, обливался потом и ворчал, что надо было позвонить, их бы встретили, а теперь таскаться с вещами по терминалу и вообще…       — Спокойно, папа, возьмем такси.       — Любишь ты сюрпризы.       — Люблю, — согласился Дан. — Я и сам по себе — один большой сюрприз, ты не замечал?       Александр Сергеевич вздохнул и проворчал что-то неразборчивое.       Их приезд в самом деле вызвал переполох. Кларис, открыв дверь, всплеснула руками, шагнула назад, наступив на ногу оказавшемуся за ее спиной Анри.       — Простите, мсье, — пискнула она и кинулась звать хозяйку.       — Ах ты, черт возьми, вот это сюрпризы с утра, не зря мне всю ночь снились кошмары! — скороговоркой выпалил Анри, схватившись за отдавленную ногу. — Камилла! — гаркнул он. — Дан приехал!       — И незачем так орать, — раздался холодный голос с лестницы. — Пусти лучше людей в дом.       — О, простите, — поспешно сказал Анри и освободил проход, шагнув в сторону.       Ничего не изменилось, ну совсем, ни капельки. Эмоциональный фейерверк брата, объятия Изабель под причитания — похудел, осунулся, а вырос-то как! — интонации строгой воспитательницы в голосе Камиллы — все это было настолько родным, что внутри у Дана словно свалился с петель здоровенный ржавый навесной замок и распахнулось окно, впуская поток свежего ветра. Он разом взломал заскорузлую корку, стянувшую его душу там, в приграничном лесу, когда пули выбивали из деревьев щепки совсем рядом, и Леха оказался на одной из смертельных траекторий, а ему просто повезло… потому что там, за гранью, у него блат.       Ветер вынес из его души тяжелый осадок, мучивший его всю дорогу домой, связавший колючей проволокой воспоминаний.       Камилла легко сбежала по лестнице, и Дан обнял ее, прижал к себе, удивившись мимолетно, как она выросла, — было очень удобно уткнуться лицом в ее волосы, потому что в глазах предательски защипало.