Перейди мост, прежде чем его сжечь

      В комнате было темно. Занавески мягко шелестели, прогоняя одиночество. Из настежь открытых окон тянуло ночной прохладой.       Дан уже почти час сидел на кровати, откинувшись к стене и закрыв глаза. Коробка стояла на коленях. Он знал, что в ней. Для этого не надо было ее открывать. Лицо мамы стерлось из памяти — она не любила сниматься, поэтому в Марселе не осталось ее фотографий, а альбом так и не нашелся. Он хорошо помнил, как мама садилась за стол, включив настольную лампу, аккуратно обрезала лист из тетрадки в клетку (привычка из французской жизни, в которой была почтовая бумага). Данька в эти моменты старался не мешать, но если ничем не был занят, тоже садился за стол с каким-нибудь учебником. Делал вид, что читает, а сам незаметно поглядывал на маму. Лампа освещала ее лицо, и пепельно-русые волосы отливали золотом…       Единственная фотография, оставшаяся от мамы, показалась ему такой же неживой, как камень, на который ее повесили. Она была холодной даже летом — в тот самый раз, когда Дан ходил на ее могилу, — и больше не пошел, и уговорить его не смог никто.       А письма — это память. Изабель не могла сделать ему лучшего подарка. Письма остаются, даже если человека забывают. Жаль, что я Асе не писал, подумал Дан в неожиданном порыве. Наверное, она его забыла. Кожаный браслет с ключиками до сих пор каким-то чудом держался у него на руке. А у нее не осталось ничего… кроме странного бесполезного подарка на день рождения, который Ася, наверное, давно выкинула. Она ведь даже не позвонила тогда…       Зато позвонила Янка.       Дан вспомнил, как отец зашел к нему однажды вечером и сказал, что звонила какая-то девочка. У него тогда в груди сжался холодный комок и отозвался болью в солнечном сплетении.       — Ася?! — непослушными губами спросил он.       Ему стало страшно. Все, что он говорил себе за эти дни — тысячу раз, по кругу, без остановки, — завязалось в болезненный узел: сейчас отец скажет, что она бросает каток. Из-за него.       — Нет, — ответил папа. — Яна, с катка. Сказала, что…       — Не надо, — оборвал его Дан.       Ему было плевать, что сказала Янка.       Надо было включить свет. Но темнота создавала иллюзию защищенности, и Дану это нравилось. Он положил пальцы на крышку коробки… и вдруг его пронзила мысль: а если там не письма? Мало ли, может, ошибся. Его способность видеть вовсе не была безусловной: Дан не ошибался, только когда приходили мертвые. В коробке могут быть какие-то мамины вещи — безделушки, украшения… или фотографии.       Эта мысль заставила его вскочить так резко, что больно щелкнуло в поврежденном колене. Фотографии! Дан включил лампу возле кровати, открыл коробку и высыпал содержимое на покрывало.       Это были письма.       Их было много, несколько десятков. Конверты рассыпались по кровати, один соскользнул на пол. Дан поднял его, хотел вытащить письмо… потом передумал и посмотрел на штемпель. Декабрь девяностого. Надо найти самое раннее. И вообще разложить по порядку.       Он с трудом удержался от того, чтобы вынуть первое попавшееся и прочесть хотя бы несколько строчек; и это оказалось сложнее, чем болтать с мертвыми.       Анри нашел тельняшку, художественно порвал ее в нескольких местах, натянул вместе с короткими штанами, обвязался широким пиратским поясом и пришел показаться семье, собравшейся на кухне.       Кларис готовила всем кофе. Из духовки соблазнительно пахло выпечкой. Анри обнял девушку за талию.       — Идем, красотка, я угощу тебя самым лучшим вином на этом побережье!       Кларис фыркнула, вывернулась из его рук, он попытался ее удержать и зацепился за крючок для полотенец. Посмотрел на рукав и задумчиво констатировал:       — Еще одна дырка. Я тоже буду кофе. И какой-нибудь пирог. Как я вам?       Кларис достала еще одну чашку.       — Ты прекрасен, — сказала Изабель. — Только последи, чтобы тельняшка не превратилась в одну большую дыру.       — Тогда, мама, ты пойдешь со мной. И самые угрожающие из них будешь зашивать.       — Никогда бы не подумала, что на карнавале буду личной модисткой грозного капитана пиратского брига.       — Боцмана.       — Тем более.       — Папа, что вы решили с машиной? — спросила Камилла.       Кларис разлила кофе и поставила на стол пирог. Анри немедленно ухватил самый большой кусок.       Мишель отложил свежий выпуск «L'Anthropologie».       — Всё решили. Сходили в банк, я снял деньги, отдал Даниэлю. Он купит машину дома. Это гораздо удобнее, чем покупать здесь и гнать через границы.       — Эх, жалко, — вздохнул Анри. — Лучше бы тут купил. Погоняли бы.       — Мудрое решение, — похвалила Изабель мужа. — Мне будет гораздо спокойнее.       И выразительно посмотрела на сына.       — Между прочим, — грустно сказал Анри, — у меня машины нет до сих пор. Папа…       — Заработай и купи, — хладнокровно ответил Мишель и снова взялся за журнал.       Камилла переглянулась с матерью, и обе спрятали улыбки. Физиономия Анри стала обиженной.       — Ну как так-то? Даниэлю — в подарок, а как я, так заработай? Вы всегда были ко мне несправедливы, — заявил он и ткнул пальцем в сторону Камиллы. — Вы ее любите больше!       — Да, — гордо сказала Камилла.       Изабель засмеялась, а Мишель положил журнал.       — Видишь ли, сынок, у меня в очередной раз возник вопрос, не пора ли тебе подумать о получении хоть какого-нибудь образования. Камилла, например, учится на дизайнера, как можно заметить, если немножко обращать внимание на происходящее вокруг. А ты? Сейчас ждешь наследство. Потом его получишь, просвистишь, и что? Тебе захочется кушать, и ты придешь к маме с папой.       — Мы, конечно, нальем тарелку супа, — серьезно подхватила Изабель. — Но только одну. А дальше?       — А дальше я пойду… — Анри посмотрел на Камиллу и вздохнул: — …нет, не пойду.       — Чем ты собираешься заниматься в жизни? — спросил Мишель.       Анри жевал пирог и молчал. Думал.       — Выбирать надо то, что у тебя получается лучше всего, — сказала Изабель. — И больше всего по душе.       — Тогда выбор очевиден, — подала голос Камилла. — Киллер. Профессия востребованная, и заниматься этим он будет с удовольствием. Оплата сдельная, при должном прилежании принесет стабильный доход.       Возникла пауза. Все молчали — родители ошарашенно, Анри заинтересованно. Он явно обдумывал открывающиеся перспективы.       — А ведь это все ты, — наконец заявила Изабель мужу. — Это ты научил его стрелять.       — Что я мог поделать, — возразил Мишель, — если это был единственный способ заставить его постоять на месте хотя бы пять минут?       — Ладно, — вздохнул Анри. — Я подумаю. Но вы какие-то…       — Какие, сынок? — ласково спросила Изабель.       — Как неродные, — грустно сказал Анри и взял еще кусок пирога.       Дан долго не мог решиться. Он разобрал письма по порядку, пересчитал — оказалось пятьдесят шесть. И теперь держал в руках первый конверт. Понимал, что будет тяжело, он с головой уйдет в прошлое; и хотел этой тяжести. Несправедливо, если он будет читать письма, вспоминать жизнь с мамой и просто радоваться.       За все нужно платить, и к этому он был готов. Но начать — не очень…       Ладно. Привет, мам.       Два листочка в клетку, в конце — дата: 24 января 1987 года. Мама писала, как они сначала летели в Москву, потом — в Липецк.       «…как проплывали внизу заснеженные леса и поля. Таких просторов у нас не найти. Ты бы видела, как прилип к окну Дэни! Это был первый его полет, и глаза у него светились восторгом. Кажется, даже приходу Пер Ноэля в это Рождество он радовался меньше….»       Дан помнил этот полет. Он действительно прилип к окну — не мог насмотреться на проплывающий внизу лес в белой снежной оторочке с темными пятнами елей. И летать ему понравилось, потом всегда с удовольствием садился в самолет.       Они прилетели в Липецк, ехали в такси по заснеженным улицам, а он, пятилетний, крепко держал маму за руку, и вертел головой, и удивлялся, а пока они шли от машины до подъезда, у него замерз нос…       Следующее письмо. Мама пишет про кофе — он совсем не такой, как дома. Да, разница есть, Дан и сейчас это чувствует, в Марселе вкус совсем другой. С тех пор из Франции, куда летали летом и на рождественские каникулы, они всегда привозили кофе в зернах. Мама не сдавала его в багаж, а от ручной клади аромат был на весь самолет…       А это что?       «…еще странное случилось. Вчера я очень устала, потом плохо спала ночью, с утра разболелась голова. А Дэни только забежал в комнату, сразу посмотрел на меня странно и сказал: "Мамочка, у тебя голова болит". И пальцами прикоснулся к своему правому виску. Именно там у меня болело. Удивительно, мой сын — диагност».       Что? Этого он не помнил. Видимо, такое случилось лишь однажды. Чувствовать, у кого что болит? Дан задумался. Перебирал в памяти ситуации, которые могли хотя бы намекнуть на подобное…       Нет. Так и не вспомнил. Ведь даже когда у отца болит сердце, он понимает это только по лекарствам, которые тот достает из аптечки… Но не могла же мама это выдумать. Она учила сына говорить правду, потому что «ложь не стоит того, чтобы тратить на нее силы». Да и зачем придумывать такое?       Bien, подумаем об этом потом.       «…Я нашла хорошего мастера, теперь не хожу с растрепанной головой. Давно надо было подстричься, а я никак не могла решиться…»       «…В здешнем зоопарке нет жирафа. Наверное, африканские жирафы не захотели ехать в такой холод, сказал мне Дэни. А слоны холода не испугались, потому что согреваются, когда машут ушами…»       «…Дэни сказал, что будет петь мне колыбельные, когда вырастет и научится…»       Господи, как бы я хотел спеть тебе, мама... Лети легко, как птичье перышко, лети домой… Дан улыбался, и плакал, и вспоминал, как отливали золотом мамины волосы в свете настольной лампы…       Он уснул под утро, прочитав от силы десяток писем. Каждое было осколком зеркала, в котором отражался он сам, — рос, взрослел, словно поднимался по лестнице; каждое переносило его в уют маминых рук, нежность улыбки… в детство.       Он не знал тогда, что оно так быстро закончится.       В квартире было душно, и Александр Сергеевич поспешил открыть все окна. Сквозняк тут же захлопнул дверь в комнату Дана, пришлось подпереть ее старым, еще советским утюгом, хранившимся специально для этой цели.       Сын не любил копить «этот древний ископаемый хлам», как он говорил, и всегда ворчал, если видел, как отец опять что-то запихивает на антресоли. «Папа, а трупики доисторических тараканов ты тоже будешь хранить?» — спрашивал он серьезно, а Александр Сергеевич сердито отвечал, чтобы сын не поминал всуе, а то не дай бог накличет. Тараканов у них не было, но эти звери в многоквартирном доме, как коты Шредингера: вроде нет, но не зарекайся…       А не было бы утюга, чем бы дверь подпирали? Не мебель же двигать.       С сыном Александру Сергеевичу иногда было сложно. Да что там лукавить — сложно было почти всегда. Как-то слишком быстро он стал самостоятельным. Дан принимал решения, не советуясь с отцом, и это его задевало. Сын просто ставил перед фактом: устроился работать, пошел в автошколу, ухожу в армию…       Последнее решение стало для отца шоком: у Дана с его травмой был однозначный отвод, без всяких взяток и задействования «нужных людей». Он тогда еще прихрамывал и как уж сумел убедить медкомиссию, что годен к службе, — загадка… Но это был его выбор. И место службы — тоже его выбор. Отца тогда чуть удар не хватил, он и ругал сына, и упрашивал, но Дан не слушал. Любые доводы отскакивали от него, как от бетонной стены. И выбора у отца не осталось: с бьющимся сердцем ждать каждого письма и успокаиваться, только увидев в почтовом ящике конверт. Писал Дан, слава богу, регулярно, каждую неделю, и пару раз даже звонил — правда, поговорить удавалось совсем недолго, но и то хлеб…       После смерти жены сын жил с ним периодами, иногда исчезая на несколько лет… Видимо, там, во Франции, он прятался от своей боли.       Александру Сергеевичу спрятаться было негде. Оставалось только вспоминать — и искать в лице сына черты Анжелы, когда Дан был рядом. Он не был похож на нее внешне, но иногда в мальчике что-то мелькало — интонация, жест, взгляд… особенно когда он задумывался. Пластичность дала Дану не только хореография: отец помнил, как легко двигалась Анжела, как всплескивала руками, удивляясь чему-либо, и этот поворот головы со взглядом из-под полуопущенных ресниц — а потом глаза вдруг распахивались, а в них — улыбка; Дан копировал эту манеру в точности. Иногда мелькал в нем, потомке старинного рода, этакий аристократизм — в жестах и манере держаться…       Папа поставил чайник и стал заваривать чай. Он не готовил борщей и котлет, когда жил один, но чай был ритуалом. Анжелика полюбила чай с первого дня пребывания в России, а Александр Сергеевич был этом деле мастером.       Может, поэтому она вышла за него замуж? Нет, глупости, чай появился гораздо позже, когда они переехали в Липецк, сыну тогда было уже пять. Все равно для него стало загадкой, что нашла красавица-француженка в простом советском инженере, приехавшем во Францию в командировку. Говорила, что любит, а за что? Первое время они и разговаривали-то с трудом: Александр Сергеевич не знал французского, она — русского… Потом, уже став его женой, Анжелика удивительно быстро освоила чужой язык, а сын с самого начала одинаково легко говорил на двух.       Сколько пришлось нанервничаться за эти годы… Дан как будто приманивал неприятности; да не просто неприятности — смертельные угрозы. Нож маньяка, воткнувшийся ему в спину, когда он защищал девочку. Потом эта авария, она так странно подействовала на сына, — как будто ему не ногу сломали, а стержень, который держит душу, перебили пополам. Он не понимал, почему Дан в таком состоянии, и никакие врачи не могли этого сказать. Сын молчал, не желал ничего рассказывать, а бессильные вспышки ярости пугали Александра Сергеевича. Поэтому он стал говорить всем, кто приходил, что Дан уехал. Чтобы не злить его, не видеть, как сжимаются в кулаки побелевшие пальцы.       Наконец он решился позвонить в Марсель. Буквально на следующий день прилетел Анри. Молча выслушал рассказ о случившемся и пошел к Дану. Александр Сергеевич не слышал, что там происходило, хоть и пытался прислушиваться, сидя в соседней комнате. Анри вышел через полчаса, попросил две чашки кофе и ушел с ними обратно. Появился уже после десяти вечера, и вид у него был, словно он разгрузил вагон с углем.       На следующий день Анри распахнул в комнате Дана окно и дверь, устроив сумасшедший сквозняк, а испуганному отцу заявил, что свежий воздух, даже холодный, еще никому не повредил. В любом количестве. Количество самого Анри, однако, необходимо было дозировать, и он беззастенчиво этим пользовался: кажется, Дан уступал брату, просто чтобы тот отстал. Он стал пить по утрам кофе, иногда что-то есть и даже под напором Анри пару раз вышел на улицу, посидел на скамейке — но почему-то не у подъезда, а подальше, на детской площадке, куда доковылял с трудом.       Через неделю Дан и Анри улетели в Марсель. А отец остался. Ждать.       Александр Сергеевич попробовал остывший чай. Никуда не годится. Нужно наливать свежий…