Перейди мост, прежде чем его сжечь

      Люди прятались за зонтами не только от дождя. Они закрывали лица, словно могли укрыться от горя. Но темная ткань, отгораживая их друг от друга, не могла спрятать от равнодушной окончательности смерти — она зябкой моросью просачивалась в рукава, вползала за воротник, плакала чужими слезами, превращая их в свои. Темная одежда, черные зонты, и гроб, который сотрудники ритуальной службы вытащили из машины, тоже был черным.       Дан проводил взглядом процессию. Люди перешептывались, и он поневоле прислушался. Невнятный шелест окружил его, толкая в медитативное состояние, и Дан вдруг опомнился, поспешно шагнул назад, прячась за какими-то кустами.       Он ни за что не пошел бы на кладбище, но другого выхода не было. Маминой фотографии Изабель не нашла, и липецкий альбом необъяснимо исчез — будто домовые утащили. Дан перевернул всю квартиру, разве что полы не вскрыл. Наконец он прямо спросил отца, не он ли тот домовой. Мало ли, может, отдал кому-нибудь или вовсе выбросил перед возвращением сына из Франции, чтобы не расстраивать его… Разговор вышел эмоциональным. Папа категорически открестился от обвинения, потом распереживался, видя отчаяние сына, — тот выглядел одержимым, как будто от результата поисков зависела его жизнь.       Дан так надеялся, что альбом найдется и не придется идти на кладбище… Он и раньше не любил сюда ходить, всеми правдами и неправдами отбивался от отца, когда тот собирался на могилу жены и, конечно, звал его с собой. Но для Дана это место было бездушным и пустым. А после того, как в его жизнь вошли мертвые, кладбищ он стал бояться: безумие — идти туда, где концентрация мертвой энергии превосходит все мыслимые пределы…       Однако кладбищенская обстановка не самое страшное. Надо поменьше разглядывать памятники, и, вероятно, все обойдется. Дан предпочитал верить в лучшее: он без эксцессов дойдет до могилы матери… чтобы умереть ее смертью. И от предчувствия этого холодели руки. Но иначе ее не увидеть.       Он решился не сразу. Несколько дней бездумно ходил по улицам, разглядывал дома, редкие деревья с пыльной июльской листвой, скамейки и витрины… Много курил, вызывая недовольство папы. Это ведь не в холодную воду шагнуть — это войти в боль и ужас смерти. Дан еще ни разу не шел на такое добровольно…       Пришлось пробираться по траве между стоящих почти вплотную кладбищенских оград, с мокрых метелок мятлика летели капли, и джинсы быстро намокли почти до колен, хотя Дан очень внимательно глядел под ноги и старался не задевать длинные стебли. Главное — не поднимать взгляд, памятники слишком близко, смотрят глазами мертвецов, зовут, зовут…       Он не дал себе времени набираться смелости, опустив взгляд, — посмотрел на фотографию сразу. Блеклые, выцветшие глаза, пустое лицо — дожди и время стерли с изображения все, что хоть отдаленно напоминало Анжелику Морнэ. Дан всматривался в фотографию, искал хотя бы отзвук того, что помнил. И не находил. Никак не мог сопоставить увиденное с мягкой маминой улыбкой, уютной квартирой, в которой она была, жила, звала их с папой ужинать. Она так мило картавила, когда говорила по-русски…       С памятника смотрела незнакомая женщина, совсем чужая и, главное, — мертвая. Ему вдруг стало обидно до слез. Если бы в этом лице, глазах осталась жизнь, как в листах бумаги с ее почерком, можно было бы… Дан вздрогнул — резко, как от пощечины. Он вспомнил, зачем сюда пришел. Уже невесть сколько вглядывается в эту фотографию… и что? Вокруг шелестят деревья, листья шепчутся с моросящим дождем, капли щелкают по могильной ограде, капюшону, его рукам… и что?!       А ничего. Просто жизнь продолжается. А смерти нет. Хоть чужой, хоть своей… Дан растерянно смотрел на памятник. Ну как же так-то? Разочарование, обида. И страх: он больше не может разговаривать с мертвыми? И совсем немного, в качестве приправы, для послевкусия — облегчение. Вот это коктейль — примите и распишитесь, употреблять в ситуациях, когда чувствуешь себя лохом, которого развели как ребенка… Полетела в сторону слипшаяся от дождя метелка мятлика, сорванная по пути к могиле. Дан задел ветку какого-то куста — брызнувшие капли вымочили его по самые плечи.       — Татьяна! — зло сказал он. — Ты где?       — Что-то не так?       — Все! Почему…       — По кочану.       — Да пошла ты…       Этот разговор Дан прокрутил в голове, потому что Танька не появилась. Он несколько раз пробовал позвать ее — безрезультатно.       Что происходит?       Смотри-ка, оказывается, он привязался к дурацкой способности видеть мертвых и совсем не хочет ее лишаться. Не только потому, что теряется шанс найти ответ на мучающий вопрос. С гостями оттуда он чувствовал себя… увереннее, что ли. Как будто за спиной был кто-то способный помочь в критической ситуации. Это Дан понял только сейчас, и сожаление стало неожиданно острым.       Да глупости. Не может эта фигня просто взять и исчезнуть. Просто он сейчас болен. При насморке и высокой температуре отшибает обоняние и вкус… У его души сейчас температура. Высокая, аж зашкаливает градусник. Дан вздохнул. Кажется, у него едет крыша. От этой мысли он вдруг рассмеялся, привлекая внимание нахохлившихся от дождя кладбищенских ворон. Невозможно сосчитать, сколько раз за последние годы он ставил себе такой диагноз, причем с завидной регулярностью. Но… ведь это и в самом деле так. Попади он в заботливые, но цепкие руки психиатра, наверняка бы оказался с диагнозом: нормальные люди не видят мертвецов…       А он теперь тоже не видит. С деланой беззаботностью Дан пошел к выходу с кладбища, читая надписи на памятниках. В нем куражилась дерзость фаталиста: а, что бы ни было, финиш один — буду делать что хочу.       …Марченкова Елизавета Тихоновна, родилась еще в позапрошлом веке, ого. Долго прожила, видела царскую Россию, и Советский Союз, и невнятный послеперестроечный режим…       …Сысоев Олег Дмитриевич, генерал-полковник авиации, на памятнике летные «крылышки», как на фуражке.       Зима, засыпанные снегом памятники, рядом с ним — беззаботные одноклассники.       — Смотрите — пропеллер…       — Летчик был, наверное.       …Прибылова Тамара Сергеевна, родилась сразу после войны. Памятник покосился, все вокруг заросло травой, потеки дождя на камне кажутся слезами.       …Наталия и Олег Красильниковы. «Будем всегда рядом», — написано на памятнике, а жена пережила мужа почти на двадцать лет и пришла к нему под одну плиту, как под общее одеяло.       …Скромный черный памятник. Алешенька Прокопов… прожил три месяца, черт возьми…       — Ребенок…       — Смотрите, крошечный совсем.       — Три месяца.       — Жа-алко…       …Катюша Бортникова… Умерла в два года и два месяца, машинально подсчитал Дан.       Он почувствовал к этой безжалостной машине острейшую ненависть. Представилась бездушная коса, которая забирает, чтобы насытиться, и не может, но фанатично пробует снова и снова…       Зеленая варежка, зацепившаяся за прут могильной ограды. Перед ним стоит девочка в песочного цвета куртке, а за ее плечом…       …Максим Савойский, родился в шестидесятом. «Ты всегда с нами…» Молодой парень, глаза веселые, живые. Не верит не только в собственную смерть, но и в чужую. Возвращается с вечерней смены, торопится — дома ждет девушка, познакомились недавно, чувства в самом разгаре, и перед глазами ее улыбка, а шагов сзади он не слышит совсем…       — Янтарь-110, мы свободны. Есть что-нибудь?.. Громче, плохо слышно… Куда?       Рация трещала, помехи съедали половину слов.       — Для сто десятого: Коровинское кладбище, у бокового выхода, парень без сознания, молодой, не пьяный. Дыхания нет.       — Взяли. Поехали, Коля, Коровинское рядом. Хоть дождь кончился.       До кладбища долетели за пару минут. Медики натягивали перчатки прямо в машине. Это была примета: большой шанс, что лежачий уйдет до приезда скорой своими ногами. А если нет — чтобы не тратить на это время потом…       К вышедшему из машины врачу бросилась взволнованная женщина средних лет в расстегнутом плаще и берете. Со сложенного зонтика в ее руке капала дождевая вода.       — Совсем молодой парнишка, упал и не дышит, страх какой, доктор, скорее… там, прямо за калиткой.       Она махнула зонтом, капли полетели веером. Фельдшеры вытащили из машины два увесистых чемоданчика и носилки.       Парень лежал на скамейке, сердобольные очевидцы сунули ему под голову чью-то сумку.       Медики привычно взялись за дело. Их спокойные, несуетливые движения внушали уважение, и несколько любопытных, оставшихся посмотреть, чем кончится дело, перешептывались в стороне. Парню накинули провода ЭКГ, натянули на руку манжету. Активная женщина с зонтиком, вызвавшая скорую, даже приоткрыла рот, так захватило ее происходящее. Когда из аппарата поползла бумажная лента кардиограммы, она вытянула шею, силясь разглядеть, что там, на ней.       — Давление?       — По нулям.       — Адреналин.       В руку парню воткнули иглу катетера.       — Нет пульса. Мешок давай.       Из чемодана появилось что-то похожее на грушу тонометра с прозрачной маской. Женщина от волнения выронила зонтик и ойкнула. Девушка-фельдшер оглянулась, оглядела зевак и неожиданно махнула ей, подзывая к себе.       — Вы его знаете?       — Увы, — горестно вздохнула женщина с зонтиком и добавила, явно горя желанием помочь: — Вы посмотрите в карманах, может, у него документы какие-то есть.       — Да уж посмотрим…       Через несколько минут наблюдающие снова зашептались — видимо, усилия бригады дали результат, потому что парня вместе с капельницей аккуратно переложили на носилки и понесли к реанимобилю.       Сознание возвращалось издалека и очень неторопливо. Дан никак не мог сфокусировать взгляд — окружающий мир упорно расползался на лоскуты. Звуков тоже не было. Вообще никаких — ватная, давящая тишина, как будто наличия слуха и не было в его комплектации. Он закрыл глаза, и постепенно из темноты начали проявляться картинки произошедшего, подменяя реальность воспоминаниями.       Он упал у выхода, недалеко от кованой калитки, рядом с одной из могил. Это был… да, Савойский, Максим, кажется, и, судя по всему, его задушили — Дан хорошо помнил ощущение чужих рук на горле. И недоумение, и испуг, и боль… а воздуха становится все меньше, дышать — все тяжелее… а потом — темнота.       Издалека, из другого мира, пришел негромкий звук. Он повторялся, настойчиво пробиваясь в сознание, и Дан с трудом повернул голову. Множество экранов, на них — цифры, огоньки, все мелькает, и от этой изменчивости, нестабильности закружилась голова. Он зацепился сознанием за ритмичный писк — ровные интервалы, хоть что-то постоянное — и с усилием вернулся в реальность. Всплыл в памяти кадр из какого-то фильма: неподвижная фигура на больничной койке, капельница, трубки, такие же экранчики, один из них прорезает ровная зеленая линия с единственным пиком — бесстрастный аппарат фиксирует сердечную деятельность. «Реанимация» — появилось в голове слово. Так вот что это за звук… Это его сердце рисует зеленые пики. Не такие уж редкие, надо сказать.       Живой… Снова живой.       Видимо, очевидцы вызвали скорую, и его привезли сюда. В реанимацию. Первый раз он умер на глазах людей. Ему стало жутко, болезненно интересно, что же увидели врачи. Если бы случился просто обморок, он не лежал бы сейчас с воткнутой в руку иголкой капельницы. А еще провода, манжета на руке, какая-то хрень на пальце… С ума сойти. Что ж там было-то? Неужели сердце, как у отца? Предрасположенность ко всяким инфарктам, говорят, штука наследственная. Отец с ума сойдет, если узнает!       В палату заглянула медсестра.       — Очнулся? Славно… Как себя чувствуешь?       — Как космонавт…       — В невесомости? — улыбнулась медсестра. Пробежала взглядом по экранам приборов. — Врача позову…       Врач — это хорошо. Это просто отлично — врач. Потому что ему нужно домой. Только бы до отца не дошло. В голове прояснялось с каждой минутой, все-таки полезная штука эти капельницы. Сколько же он пролежал без сознания? Обычно в таких ситуациях Дан приходил в себя через час-полтора. Но в этот раз, судя по всему, стимуляция была активной… Он хотел посмотреть на часы, с трудом поднял руку и тут же уронил ее.       Врач появился минут через десять. В руке он держал историю болезни, и эта белая папка сразу вызвала у Дана повышенный интерес, но доктор стоял слишком далеко, чтобы можно было что-то разобрать.       — Ну, здравствуй, Даниэль Александрович. Что с тобой случилось-то?       Этот простой вопрос поверг Дана в ступор: он не подготовил никакой легенды и теперь растерянно смотрел на врача. И молчал.       — Не помнишь, что ли?       — Я не знаю…       — Понятно.       Врач взял стул и сел возле кровати.       — Где был, помнишь?       — На кладбище.       — К кому-то приходил?       Дан закрыл глаза. Голова еще соображала плохо, и он все не мог придумать, как объяснить случившееся.       — Не помнишь?       — Помню. К матери.       — А потом что?       — Потом — не помню. А… когда меня домой отпустят?       — К-куда? — поперхнулся врач. — Домо-ой? Нет уж, теперь лежи. Надо выяснить, что с тобой произошло.       — Как вас зовут?       — Евгений Сергеевич.       — Мне домой надо, Евгений Сергеевич, — жалобно сказал Дан. — Пожалуйста…       — Сейчас повторную кардиограмму снимем и посмотрим, с чем тебя есть.       — У меня проблемы с сердцем?       — Сделаем ЭКГ — посмотрим, — повторил врач. — Отдыхай.       Результаты повторного обследования явно вызвали у врача недоумение. Он просматривал ленту, хмурился, иногда бросая косой взгляд на пациента. Пациент не сводил с него глаз.       — У меня проблемы с сердцем, да?       Выглядел парень гораздо лучше, чем полчаса назад.       — Нет, — медленно сказал Евгений Сергеевич. — Интересная история. Сердце в порядке.       — Тогда можно мне домой? — обрадовался парень.       Да, сейчас он мало напоминал то полуживое — хотя если быть точным, полумертвое — существо, которое привезла в приемный покой бригада скорой: бледное лицо с заострившимися чертами, безвольно свесившаяся с носилок рука — длинные худые пальцы выглядели неестественно. Врач взял сопроводительный лист. «Острая сердечно-сосудистая недостаточность. Клиническая смерть. Сердечно-легочная реанимация. Состояние после СЛР. Кома неясного генеза...» Полный набор.       А теперь пациент меньше всего походил на человека с острой сердечно-сосудистой недостаточностью. И кардиограмма рисует почти идеальное состояние. А ведь и двух часов не прошло. Непонятные дела…       — Нет, дорогой, домой тебе нельзя.       — Да почему?! Я хорошо себя чувствую!       — Да потому! — не выдержал доктор. — Тебя привезли после клинической смерти! Смерти, мальчик! Ты почти умер! И будешь лежать здесь, пока мы не поймем, что с тобой произошло. Чтобы «почти» не стало «уже», ясно? Завтра сдашь анализы.       Врач пошел к двери, а за его спиной раздался смех, смахивающий на истерику.       Я умер. Ха-ха. Умер. Это я и сам знаю. И знаю я про это гораздо больше, чем ты, добрый дяденька в белом халате, хоть ты и врач. Ты даже не представляешь, что именно я про это знаю. И как я дошел до жизни такой. Жизни? Ха-ха-ха. Тебе меня не напугать, есть кое-кто, делающий это гораздо качественнее.       Да, он умирал не первый раз. Но слово, записанное на бумаге — а эта бумага про него, Даниэля Морнэ, — материализовало и закрепило происходящее, как будто смерть подошла сзади и тихо стоит — ждет, пока он обернется.       Дану стало страшно. А Смерть, словно знатная дама на балу, протягивала руку — станцуем? Изящный менуэт, безудержный вальс? Или затягивающее чувственностью танго? Максимальная близость, обжигающий холод дыхания — держи меня крепче, парень, будь со мной, живи со мной… Мне очень нужна твоя жизнь. А черный ужас — просто побочный эффект, ты привыкнешь, тебе, возможно, даже понравится…       Дан вздрогнул, вынырнул из ледяной воды кошмара, задыхаясь, сведенными судорогой пальцами сжимая одеяло. Ах ты ж…       Клиническая смерть. Смерть, да? А он живой.       Настроение скакнуло в противоположную сторону. Да к чертям все, в задницу танцы! Он столько раз умирал уже, давай, старуха, ты все время промахиваешься, глаза-то не молодые, че уж там… Можно прыгать с парашютом, идти под пули, гонять на тачке…       Гонять.       На тачке.       Дан понял, что хочет машину. Прямо завтра.       Нет, сегодня.       Сейчас.       Смерть ждет его в условленном месте.       Он должен встретиться с ней лицом к лицу.