Перейди мост, прежде чем его сжечь

      Дома Даньку ждал сюрприз. Папа помахал конвертом с кучей штемпелей и пригрозил, что заставит сына плясать, если тот сейчас же не вымоет руки.       — Ух ты… От Камиллы? Да мыл я руки, мыл…       Александр Сергеевич недоверчиво хмыкнул.       — С мылом?       — Папа!       — Ладно, забирай… Только у Камиллы почерк-то поровнее. Это братец твой корябал лапами куриными.       — Немытыми небось, — съязвил Данька, вскрывая конверт.       Анри действительно писал так, что без слез не взглянешь. Мысли у него неслись со скоростью беговой лошади, а рука, естественно, не поспевала. Первым делом он сообщил, что взяться за письмо его заставила сестра, «зануда такая, от нее не отвяжешься», потом рассказал, что отец вернулся с Сицилии и привез кучу классных камней; попутно сочувствовал Даниэлю — «мокнешь под этими вашими дождями, а мы вчера купаться ходили», передавал привет от Изабель — «мама спрашивает, не болеешь ли ты, а я сказал, что тебя никакая болячка не берет из-за этого ужасного льда, на котором ты все время тусишь». Писал он вперемешку на французском и русском, что доводило хаос до состояния полной завершенности.       Заканчивалось письмо постскриптумом Камиллы. Она писала, что соскучилась, и спрашивала, приедет ли Даниэль на каникулах. Данька только вздохнул. До зимних каникул было три месяца, которые казались тремя годами. И все равно получить письмо было здорово. Он никак не ожидал, что Анри в состоянии сесть и что-то написать. Ответить он решил завтра, после тренировки. Правда, совершенно не представлял, что писать, — ничего, достойного упоминания в эпистолярном жанре, на его взгляд, не происходило.       Утро началось как обычно.       — Кать, дай физику списать.       — Ой, Дань, не могу. Я Стасику дала.       — Зачем? — удивился Данька. — Ему не пофигу, сделаны уроки или нет?       — Не знаю, — пожала плечами Катя. — Он попросил — я дала. Жалко мне, что ли? У Абрамовой спроси.       — Ага…       — Да спроси, может, даст.       — Она ему не даст, — сказал проходивший мимо Стас. — Не дорос еще.       — Заткнись, Казанцев, — ответил Данька.       Стас остановился и посмотрел на него в упор.       — Ты к Лебедёвой подойди. Она всем дает…       Врезал ему Данька от души. Причем так стремительно, что Стас не успел не то что увернуться — выдохнуть. Только сжал кулаки.       — Ну, бля…       — Перестаньте, — взвизгнула Катя, отважно вклиниваясь между ними. Посмотрела в бешеные глаза Казанцева и зажмурилась.       Их растащили десятиклассники и физрук.       В течение дня напряжение нарастало. Данька был как взведенная пружина. Его обычное спокойствие треснуло, как льдина весной. В голове рисовался полутемный коридор, стены его постепенно сужались, идти становилось сложнее… наконец вообще пришлось протискиваться боком, и это было ужасно дискомфортно. Раздражало. Он никак не мог выкинуть из головы эту дурацкую картинку. Коридоры, стены… дичь какая-то. Не мог он воспринимать Стаса настолько серьезно. Хотя понимал, что уйти просто так ему сегодня не дадут.       На физике Казанцева вызвали к доске решать задачу. Тот долго чесал в затылке; с грехом пополам (точнее, с подсказками Лены Абрамовой) написал, что дано, и завис.       — Ну, подумай, — предложила физичка. — Тело находится под водой. Что будет, если приложить к нему силу?       — Если без ума, то беда, — сказал Данька ядовито. Терять ему было уже нечего.       Сидящая с ним Катя ткнула его локтем в бок.       — Перестань, — прошипела она, — дурак. Не нарывайся.       — Зато ты у нас умный, — протянул Стас.       — Ну, силу-то приложить могу, — сказал Данька и посмотрел на Стасов синяк. К физике тот уже цвел пышным цветом.       — Доскребешь, щенок, — процедил Казанцев.       — Все, брейк, — остановила их Валентина Владимировна. — Силу будем прикладывать исключительно в учебных целях.       — С ума, что ли, сошел? — выговаривала ему Катька на перемене. — Чего ты его цепляешь? Он тебя покалечит.       — Плевать, — зло сказал Дан. — Бесит.       — Ты самоубийца, — печально сказала Катя.       — Да что он мне сделает? Я тоже не сопляк.       Но Казанцев много чего мог сделать, просто Данька не представлял, на что способна озверевшая кодла, — до сих пор сталкиваться не приходилось. Когда он собрался идти домой, Катя храбро предложила его проводить, на что он покрутил пальцем у виска и сказал, чтобы она не сходила с ума. Страшно ему не было.       Встретили его за гаражами опять всей толпой.       — Довыебывался, Француз, — с ленивой ухмылкой сказал Стас.       — Бить будешь?       — Буду.       — Попробуй, — засмеялся Данька.       — Сука. Че тут пробовать?       Лыжа и Витька Смагин схватили Даньку под локти. Лыжу он смог отбросить, пнув того по ноге. Но на него тут же навалились еще трое. Скрутив руки за спиной, заставили упасть на колени.       — Вот и все, — ухмыльнулся Стас. — Теперь попробуем?       — Ну, одному-то слабо?       — Заткнись, сука!       Стас коротко замахнулся и ударил Даньку ногой в лицо. Мальчишка чуть не потерял сознание. В голове взорвалась темнота. Как его били после этого, он почти не ощущал — просто во мраке боли вспыхивали и медленно гасли новые обжигающие огненные языки.       Черный туман начал рассеиваться в больнице. До этого он был в полуобмороке. Вокруг двигались неясные фигуры, что-то говорили. Голоса иногда прорывались сквозь туман, потом снова уходили. Он слышал, как подъехала «Скорая», но вопросов врачей не слышал.       — Наливай, чего сидишь? Рука устала?       — О, Дан проснулся. А то сидел, как замороженный.       — Не, он отмороженный.       — С вами станешь…       Неделю он пролежал в больнице, первые два дня — под капельницей. Папа от него не отходил. Мир собирался в фокус постепенно. Боль. Потом звуки, затем — очертания. Боль…       На второй день пришел участковый. Его, естественно, интересовал только один вопрос.       — И кто тебя так?       — Не помню… — шевельнул разбитыми губами Дан.       Участковый вздохнул.       — А что будет дальше?       — Сам разберусь…       — Сам… Сейчас сотрясение, трещина в ребре и так… по мелочам. А потом — заточка в бок? — Участковый подождал, но Данька молчал. — Так кто? Знакомые?       — Не помню…       — Ну, смотри…       — Данечка, сынок… ну как же?       Дан закрыл глаза. Полусон, полубред… иголка, воткнутая в руку. Измученный организм наконец отключился.       Катя Кенигсон. Сидит рядом, в глазах — слезы.       — Дань, прости. Мне надо было сразу взрослых звать. Но я не думала, что он… так… Дура я, конечно.       — Забей. Что там в школе?         Данька поморщился. Каждое слово отзывалось болью в голове и кисловатым привкусом во рту.       — Скандал. Переполох. Менты приезжали. Эти… разбежались, отморозки. За руку никого не поймали.       Катя заплакала.       — Ты чего… не реви.       — Прости. У нас спрашивали, кто что-нибудь знает… ну… я не сказала ничего…       — И не вздумай… Дура, что ли? Он с тебя голову снимет.       — Какой же он все-таки гад!       — Спать хочу… Иди, Катька. Не переживай…       Ася. Огромные перепуганные глаза.       — Что это с тобой? Где ты так?       — Упал…       Ксения Викторовна, классная. В глазах — жалость и учительское стремление разобраться и наказать виновных. Стремления больше.       — Ты скажи. Это ведь Казанцев?       — Нет.       — А кто?       — Не помню.       — Даня, ты пойми, мы ничего не сможем сделать, если не будет официального заявления. Что ты молчишь? Это Казанцев?       — Нет.       Наталья Алексеевна.       — Данечка, выздоравливай. Мы тебя ждем. Жаль, конечно, соревнования в Минске пропускаешь.       — Простите…       — Что ты, за что тут прощать?       — Дурак…       — Выздоравливай скорей.       К вечеру третьего дня Данька понял, что безумно устал. Голова уже не болела, только кружилась, если он пытался встать.       — Папа, я хочу домой.       — Да ты что? Даже не думай.       — Думать я сейчас не могу. Больно…       Двигаться тоже было больно из-за отбитых ребер. Трещины все-таки не было, но болело сильно.       — Папа, пожалуйста. Я буду дома лежать.       — Не выдумывай. И не отпустит тебя никто.       Во время обхода Дан задал тот же вопрос лечащему врачу. Тот покачал головой.       — Нет, дружок. Рановато. Тебя еще колоть и колоть.       Еще через три дня Данька не выдержал окончательно. Чувствовал он себя неплохо, если не делал резких движений. Папа вышел на работу и приезжал теперь по вечерам.       — Пап, забери меня под расписку. Пожалуйста! Я домой хочу.       — Ну чего тебе не лежится, Данила? Отдыхай.       — Дома тихо… и людей нет. Пожалуйста, пап!       — А уколы?       — Тетя Наташа сделает.        Он замолчал, пережидая приступ тошноты. Слава богу, отец ничего не заметил.       — Ладно, — со вздохом ответил Александр Сергеевич, — поговорю с врачом.       На следующий день он был дома. Теперь по утрам приходила соседка тетя Наташа, будила его (хорошо, что в десять, а не в шесть, как в больнице) и спрашивала, готов ли пациент к экзекуции. Пациент неизменно отвечал «нет», после чего получал укол в известное место. Наташа сидела в декрете, поэтому говорила, что Данькиными уколами поддерживает квалификацию, чтобы навык не растерять. У нее была легкая рука и вкусные пирожки, которые она иногда приносила по вечерам.       Данька пошел в школу через две недели (разумеется, никакой физкультуры и физических нагрузок). И в первый же день снова подрался с Казанцевым. Один на один. Прямо в раздевалке. Увидев у Стаса на лице ехидную ухмылочку, подошел и врезал.       — Слышь, ты… — осатанел Казанцев. — Охуел? Мало было?       — А ты дружков позови, — посоветовал Данька. — Сподручнее будет. Вшестером-то…       Стас дружков звать не стал, кинулся на него сам.       В кабинете директора они стояли вдвоем. Стас прижимал к носу здоровенный кусок ваты, выданный в медпункте. Данька дошел до кабинета, хромая, — противник засветил ему ногой в колено.       — Что вы творите? — грустно сказала Анна Сергеевна. — Морнэ, ты только из больницы вышел. Вот вызову сейчас участкового, и пойдете вы, голубчики, вдвоем на учет. Казанцев, обратно в специнтернат захотел? Бойцы…       Бойцы молчали. Один равнодушно, второй угрюмо.       В последующие недели на фронте было затишье. У Стаса вернулся из трехмесячной командировки отец и взялся за сына и ремень. При папе Стасик вообще старался вести себя тише воды, ниже травы и срывался с цепи, когда тот уезжал.       У Даньки впереди были соревнования, поэтому он тоже старался не нарываться.