Факелы на зиккуратах

Фабиан требовал, чтобы Аластер познакомил его со своим дилером. Аластер смеялся и отказывался. Фабиан требовал, чтобы Аластер прекращал потреблять свою дурь и отправлялся на лечение в клинику, благо папенька без вопросов отстегнет любую сумму на благое дело, и Аластер смеялся еще громче. – А зачем? – спрашивал он. Фабиан приводил самые разные аргументы: это отвратительно, противоестественно, это разрушительно, особенно учитывая любовь Аластера к экспериментам и его жажду попробовать новые вещества. Фабиан консультировался с самыми разными людьми – химиками, психиатрами, токсикологами, социальными работниками, как бы невзначай, как бы из праздного любопытства, и примеривал все, что узнавал, на Аластера. Тот смеялся, звонко, громко, одновременно и радостно и горько, и отмахивался от забот Фабиана. Его интересовали самые разные вещи, все еще интересовали, но Фабиан не мог не отмечать, что интерес Аластера становился все более однобоким, все сплетни, которые его привлекали, были как-то связаны либо с сексом, либо с наркотиками; с ним становилось все труднее говорить на общие темы, и Фабиану хотелось заполучить какое-то право, непонятно какое, но достаточное для бюрократов, чтобы быть в состоянии упечь Аластера в клинику пусть даже против его воли. Потому что Аластер всегда был хорошеньким мальчиком, становился хорошеньким, а затем и ослепительно прекрасным юношей; но Фабиан превратился в мужчину – сам не заметил, кажется, еще учился в Академии, просто понял однажды, что он – мужчина, взрослый человек, а Аластер оставался юношей. Он словно сделал глоток из колодца вечной молодости – был тонкокостным, с кожей прозрачной, мерцающей, фарфорово-белой, с беззаботным юношеским смехом, с шелковыми розовыми губами – и отказывался взрослеть. И Аластеру тем легче было сохранить иллюзию вечной молодости, чем категоричнее он отказывался выползать из своего логова на улицу. Фабиан не был уверен, что он когда-либо после училища проводил с Аластером время на свежем воздухе. Этот говнюк знал все о клубах, о людях, которые по этим клубам шатались, о людях, которые отказывались светиться в этих клубах, а предпочитали замкнутые общества с самыми разными интересами, устраивал вечеринки у себя дома, время от времени выбирался на вечеринки к знакомым, ночи проводил, развлекаясь, и ночью выглядел эфемерным, почти призрачным юношей. Днем Аластер спал, и Фабиан, когда видел его, удивлялся, насколько неестественно старым он казался в солнечном свете, насколько плохой была его кожа, какими безжизненными – волосы, как неприятно дрожали его руки. Аластер все-таки оставался умным, пронырливым, проницательным стервецом. В один прекрасный вечер он бросил рядом с Фабианом совсем маленький сверток и грациозно опустился на него. Он потянулся к губам Фабиана и застыл в сантиметре от них. – Ты должен любить меня всю ночь, Фальк. Страстно и непрерывно, – с придыханием произнес он и засмеялся. Фабиан вытянул из-под него сверток и поднес к его носу. – За это? – скептически спросил он. – За это, – охотно подтвердил Аластер, устраиваясь на его коленях. – Я, кажется, рассказывал тебе, что люблю твою кипельно-белую репутацию настолько, что не скажу ни слога, ни звука из имени того гениального нелюдима, которого знает один знакомый одного знакомого одного человека, которого я знаю, но не хотел бы знать. И между прочим, ты должен мне ужин из «Четырех сезонов», – торжествующе закончил он. – Только если это будет ужин в «Четырех сезонах», – недовольно огрызнулся Фабиан, подозрительно глядя на него. Аластер упал на диван и раскинул руки. – На кой мне тащиться в этот вертеп, Фальк? Это тебе нужно стветиться на людях, обращать на себя внимание, что там еще. Мне же хочется всего лишь насладиться их кухней, – словно в полусне говорил Аластер, слабо улыбаясь. – О, их птица, о, их десерты... Между прочим, – внезапно вскинул он голову, и остро посмотрел на Фабиана, – это странная штука, что ты держишь в руке. Утоляет боль, кажется, не сказывается на интеллекте, почти не влияет на память, но человек становится обжорой. – Обжорой? – хмыкнул Фабиан, вспоминая тощего и сутулого Содегберга, который пил черный кофе без сахара, а на тех званых вечерах, на которых Фабиан его встречал, мог весь вечер отсидеть над крошечной порцией закуски. По крайней мере, раньше Содегберг вел себя именно так. – И говорливым, – неодобрительно цыкнул Аластер и осуждающе покачал головой. Фабиан вспомнил несколько последних встреч с Содегбергом и усмехнулся: от него не требовалось произносить даже формальных реплик типа «Да что вы говорите», Содегберг говорил и за себя, и за того парня. Он разбрасывался громкими и напыщенными фразами, спорил с самыми разными виртуальными противниками, которых Фабиан не без усилий узнавал, и при этом бесконечные словесные потоки, которые извергал из себя Содегберг, оказывались малоинформативными. Или Фабиан был пока недостаточно ловок, чтобы даже в этой словесной шелухе отыскать жемчужин на пару ожерелий. – Я с огромным удовольствием задолжаю тебе пять ужинов из «Четырех сезонов», если ты начнешь терапию, Армониа, – сказал Фабиан, глядя на него. Аластер картинно уронил голову, прикрыл глаза рукой и застонал. – Фальк, не строй из себя всеобщего спасителя, и я не буду говорить, куда тебе засунуть твое благородство, – скривился он. – Займись лучше своей личной жизнью. Александрой Рушити, например. Или Агнией Колмогоровой, которая очень хочет получить долю твоей личной жизни. Он неожиданно ловко перевернулся на бок и, облокотившись, прищурил глаза, разглядывая Фабиана. – Нет, я могу понять прекрасную амазонку Александру Рушити, я могу понять и тебя, позарившегося на нее. Но мой драгоценный Фабиан, эта Агния, которая могла бы сойти за милашку, она тот еще чирей на заднице. И она хочет тебя. А что эта Колмогорова хочет, то она получает, – мурлыкал он, сыто улыбаясь. – Что, и Велойча? – деланно ужаснулся Фабиан. Аластер захохотал. – Дама Летиция гетеросексуальна окончательно и бесповоротно, даже моя маменька не может припомнить, была ли у Велойча хотя бы одна любовница, хотя бы для приличия, – самодовольно говорил он, оседлывая Фабиана. – Нет, милый, нет и еще раз нет. Эта Колмогорова наверняка просто хотела просочиться на такое событие. Твоя теща расстаралась на славу. Фабиан обхватил его талию руками; он рассеянно поглаживал пальцами прохладную кожу Аластера. Услышав его слова, Фабиан поморщился, недовольно цыкнул. – Оставь, – раздраженно бросил он. – Я ничего не имею против Оппенгейма даже в качестве будущего родственника. Но эта горгулья... она – горгулья. – А моя маменька была бы в восторге от такого зятя, как ты, милый, – захихикал Аластер, лаская языком его шею. – И она прелесть, не считая этих шавок. Восемь пудельков, милый, восемь! – Ты предлагаешь мне жениться на тебе? – с любопытством спросил Фабиан. Аластер с упреком посмотрел на него. – Ты хочешь жениться на мне? – предположил он. – Чем ты слушаешь, Фальк, – надулся Аластер, неторопливо расстегивая ему рубашку. – Моя маменька была бы не против заиметь тебя в качестве зятя. Она сама все еще Армониа, но отродье от того тренера зовут Томассон. Не путать с Томазин, – сострил Аластер и захохотал. – Ей уже девятнадцать. Можешь брать. Фабиан поморщился. Он встал, удерживая на себе Аластера, пошел в спальню. Аластер крепко обхватил его ногами. Аластер спал, редко и тяжело дыша. Фабиан проверил его пульс, коснулся рукой холодного и покрытого липким потом лба. Затем он огляделся. Немногим раньше Аластер устроил грандиозный ремонт в своей квартире, и ко многому в ней Фабиан все еще не мог привыкнуть. Мебель тоже была новой, и пока Аластер спал, можно было беспрепятственно отыскать, куда он прятал наркотики. Что Фабиан найдет не все, он не сомневался, Аластер был мастер прятать свои стафы в своей квартире, но лишить Аластера хотя бы некоторых – уже хорошо. В какой-то момент он вздрогнул и оглянулся. Аластер следил за ним и ухмылялся. – Да, да, милый, и там, – оскалил он зубы, недобро зарычал и облизал губы, стирая пальцем кровь из трещины на нижней губе. – Все? Или еще есть? – угрюмо спросил Фабиан, глядя на изящные коробочки, больше похожие на подарочные футляры для колец. Аластер подложил подушек себе под голову, устроился поудобней, расставил шире ноги. – Ты искренне полагаешь, что я признаюсь? – невинно спросил он. – Какого хрена ты пичкаешь себя этой дрянью? – мрачно спросил Фабиан, продолжая осматривать ящики в комоде. Он чувствовал, что неправильно ищет, что логика Аластера как раз эти ящики и исключает, но хотел быть уверенным. В коробочках было слишком мало таблеток, чтобы решить, что обнаружена хотя бы половина. – А что еще мне делать? – вежливо спросил Аластер. Фабиан резко развернулся к нему. – Я всегда знал, что эта твоя дурь – оттого, что тебе нечем заняться. – Жестко сказал он. Аластер криво усмехнулся, и Фабиан наконец увидел его – взрослого человека – за вуалью прозрачной кожи, капризных улыбок и модной одежды. – Мне есть чем заняться, Фальк, – тихо произнес Аластер. – Но зачем? – Боюсь, я не понимаю тебя, – вежливо ответил на это Фабиан, уселся в кресло и улыбнулся. – В шестнадцать лет не любому ли щенку кажется, что он постиг смысл жизни, достиг ее вершины, и все остальное – не путь ли вниз. Это что-то связанное с возрастными особенностями, милый. Потом человеку исполняется семнадцать, и оказывается, что жить стоит. Тебе уже за двадцать, и ты все еще пытаешься остаться шестнадцатилетним щенком? Аластер закрыл глаза и уронил голову на подушки. Фабиан смотрел на него, и ему было тревожно. Затем, подремав немного – так, по крайней мере казалось Фабиану, – Аластер вновь вскинул голову. – Тебе повезло, Фальк, – усмехнулся он. – Тебе бесконечно повезло. Ты взбираешься куда-то наверх по какому-то зиккурату, ступень за ступенью, ступень за ступенью. Ты нарисовал себе, что в самом верхнем храме будет что-то невероятное. Знаешь, наверное, тебе и откроется нечто невероятное. Ты – ты избранный. Тебе нужно просто выйти на улицу, и с тобой столкнется либо настоящий единорог, либо сам дьявол. Рядом с тобой интересно. Рядом с тобой очень интересно. Очень. Он моргнул и опустил голову на подушку. Фабиан ждал. – Убрался бы ты прочь, Равенсбург, – тихо сказал Аластер. – Тебе нужно проверить состав таблеток и порошков, построить заговор против Содегберга, подпилить ножки стула под Велойчем, убрать Садукиса и еще тысяча и одно дело из твоих прямых должностных обязанностей. Фабиан встал. Аластер призывно улыбнулся ему. – Я надеюсь, ты бесишься не оттого, что я женюсь? Или что-то еще, связанное с моей личной жизнью. – Сухо сказал он. Аластер захохотал. Фабиан содрогнулся, потому что его смех звучал зловеще, жутко в темной квартире в три часа ночи. – Милый, милый самовлюбленный Фальк, – смеялся Аластер, – невероятный, восхитительный Равенсбург. Ты думаешь, я влюблен в тебя? Фальк, милый, если бы я был способен хоть кого-то любить, это был бы ты! Я и себя-то не могу полюбить, а ты требуешь от меня любви к другим! О, Фабиан, милый Фабиан... Фабиан сунул коробочки в карман в два шага оказался рядом с кроватью, склонился над Аластером и обхватил его голову руками. – Тогда в чем дело? – спросил он. – Я боюсь пустоты, Фальк. А она везде. В этой квартире, на улице, во мне, в других людях, над головой. Посмотри на небо, Фабиан, посмотри на него. Оно прекрасно, но оно – иллюзия. Вся жизнь – иллюзия, вся моя жизнь – иллюзия. Фабиан сел на кровать и прижал его к себе. – Она даже не прекрасная иллюзия, Фабиан. Она ужасна. Она просто ужасна, – тихо говорил Аластер. – Кругом маски, у которых привлекателен только этот верхний слой, а под ним гадость, гниющая плоть и черви, даже глазницы, и в них гниль, Фабиан. Ты можешь ковырнуть любого человека, и в нем обнаружится эта гниль, а он кажется таким чистеньким, таким замечательным, как твой Садукис, как твой Альбрих, как ты сам. Хотя нет, ты жестокий, ты жестокий. Зачем тебе эта Оппенгейм понадобилась? Она же не Альбрих, она сломается. – Что, и в ней есть гниль? – спросил Фабиан, чтобы спросить хоть что-нибудь. – Не знаю, – тихо засмеялся Аластер, – я с ней незнаком. Но рядом с тобой... – Ты обвиняешь меня в том, что в тебе оказалось столько гнили? – ласково спросил Фабиан, отстраняясь от него и заглядывая в глаза. Аластер прижимался к его ладоням, пытался улыбнуться; его веки подрагивали; Фабиан чувствовал, как тяжелеет его голова. Аластер открыл глаза. Фабиан смотрел прямо в них, выжигая ему мозг, опаляя жаром ладоней, жаром тела. – Не обольщайся, – смеялся Аластер. У Мариуса Друбича было совсем мало точек соприкосновения с Фабианом Равенсбургом, за исключением одной-единственной: они оба оказались круглыми сиротами в детском возрасте и им обоим Республика, учитывая заслуги родителей, присвоила статус государственных сирот. Фабиан был знаком с Мариусом достаточно долго – встречались в одном из летних лагерей и на нескольких мероприятиях для таких, как они, не более того. Невысокий, тощий и сутулый Друбич был ужасно скучным собеседником, интересовался двумя-тремя вещами помимо своего любимого занятия, которое было одновременно и профессией, и хобби, и любимым человеком, и он в принципе не был способен привлечь к себе ничьего внимания. Фабиан не обращал на него внимания, когда был подростком: он всегда находил занятия значительно интересней, чем посиделки в укромном уголке и обсуждение всяких там химических реакций с таким чудом. Затем Мариус Друбич выпал из обоймы несовершеннолетних государственных сирот, и они встретились много позже: Мариус, оказавшийся в поле зрения совета по поддержке фундаментальных наук, и Фабиан, этот совет возглавлявший. Мариус не изменился – он оставался тощим, невысоким и сутулым, упрямо носил очки, хотя давно уже были разработаны крайне эффективные терапии для коррекции зрения, упрямо не причесывался, да еще и лысел; и он все так же обращал совсем немного внимания на происходившее вокруг. Фабиан был почти не удивлен видеть его в лаборатории когда-то очень престижного, а ныне пренебрегаемого Республикой в пользу прикладных проектов глубоко теоретического научно-исследовательского центра; он поздоровался с Мариусом как со старым знакомым, и – о чудо! – тот его узнал. Взрослый Мариус Друбич был не более интересным собеседником, чем Друбич-подросток. Он предпочитал молчать либо разговаривать на химико-биологические темы, упрямо не реагировал на любые попытки флирта, замыкался в себе и мрачнел, если с ним пытались обсудить погоду. Но Фабиан поинтересовался перспективами лаборатории, в которой Друбич был всего лишь старшим научным сотрудником, и после двух часов монолога поблагодарил его вполне искренне за ценное, хорошо структурированное сообщение и за высказанные в нем предложения по оптимизации работы лаборатории. Затем он инициировал ревизию всего центра и химической лаборатории, в которой работал Друбич, в частности, поблагодарил аудиторов, которые по его личной просьбе обнаружили много чего интересного, поговорил с несколькими людьми, выступил на нескольких собраниях, вызвал к себе нескольких людей, еще кое к кому заглянул на дружеское чаепитие, и через три месяца Друбич уже возглавлял свою лабораторию. Сам он назначению не обрадовался; Фабиану пришлось убеждать его, что новый пост позволяет Мариусу не только заниматься любимым делом, но и организовывать его максимально эффективно; Мариус, побурчав, согласился. Через некоторое время Фабиан настоял на незначительной диверсификации направлений исследования лаборатории; одним из них должно была стать участие в разработке медикаментов для очень редких болезней. Мариус попытался сопротивляться, говоря, что будущее фармакологии за штучными лекарствами на основе генного анализа организма-носителя болезни и ее источника, что и обходиться будет в значительно меньшие суммы. Фабиан настаивал, убеждал, и Мариус Друбич через два месяца после начала сотрудничества признавался по-приятельски заглянувшему на кофе Фабиану: это интересно и куда более эффективно, чем он думал поначалу. Едва ли Мариус Друбич считал Фабиана своим другом. Для него советник Равенсбург был человеком, каким бы он хотел быть, если бы. Если бы был высоким привлекательным брюнетом с ослепительной улыбкой и хорошо подвешенным языком. Если бы он хотел возглавлять центр или хотя бы один из его отделов. Если бы хотел иметь интерес у противоположного пола. Наверное, если бы он хотел иметь интерес у своего пола, то желал бы с силой тысячи сердец, чтобы этот самый интерес к нему проявил именно советник Равенсбург. Но тот собирался жениться на привлекательной даме из хорошей семьи, и Мариус Друбич желал им счастья. Не от чистого сердца, надо признать, за что самую малость себя укорял. Фабиан Равенсбург точно также не считал Мариуса Друбича своим другом. Приятелем – да, охотно. Более того, после рискованного эксперимента по назначению этого ученого червя на ответственную административную должность Фабиан рассчитывал на долгосрочное сотрудничество с очень неплохим управленцем Друбичем. Время от времени они оказывали друг другу небольшие и незначительные услуги. Фабиан, например, приглашал на различные мероприятия, которые могли оказаться Друбичу полезными, и следил за тем, чтобы нужные люди не помирали со скуки рядом с ним. Мариус же Друбич охотно поддерживал различные начинания Фабиана. И кое-что личное. Мариус был не удивлен, когда Фабиан по-приятельски заскочил на кофе. Но удивился, когда Фабиан попросил его об экскурсии по лаборатории. Еще больше он изумился, когда Фабиан начал осматриваться в рабочей каморке Мариуса. Это было не то чтобы красноречиво, но многозначительно. И Мариус закрыл дверь. – Я не знаю, чем тебе не нравится тот мой кабинет, – Мариус кивнул в сторону своего официального кабинета. – Эта каморка совсем маленькая. И воняет тут всей этой... – он принюхался. – Вытяжку бы получше заиметь. – Так заимел бы, – хладнокровно сказал Фабиан, усаживаясь на стул Мариуса. – Так бюджет же, – в тон ему ответил Мариус, прислоняясь к двери и скрещивая на груди руки. – Бюджет, – задумчиво повторил Фабиан. – Менять вентиляцию ведь лучше во всем здании? Мариус сунул руки в карманы халата, промазал, нащупал карманы джинсов, сунул руки в них, пожал плечами. – Это идеальный вариант. Еще бы и кухоньку оборудовать. Мы иногда задерживаемся. Понимаешь, когда эксперименты, не отвлечешься. А что у нас есть, это смех один. За двадцать лет ей. Фабиан посмотрел на него и ухмыльнулся. Краешком рта, лукаво прищуривая свои офигенные густо-шоколадные глаза, в которых приплясывали черти. – Я подумаю, – медленно ответил он, и Мариус не удержался и тут же начал прикидывать, куда можно переехать на период ремонта, как на относительно законных основаниях расширить кухню без необходимости глобальных перепланировок и необходимых в связи с ними согласований. – Эксперименты – это здорово. Я, кстати, в свое время даже научную работу по ней писал. Дизайнерские лекарства. Он встал и подошел к доске-напоминалке, на которой висела куева туча листов, записочек, бумажечек, к которой же были прилеплены мемо-кубики – новое изобретение, которое Мариусу дарили по разным поводам и которое он использовал не по назначению: как магнитики. Мариус переступил с ноги на ногу. – Ведь по структуре вещества можно приблизительно определить, и как оно действует. Да? – повернулся к нему Фабиан. Мариус хрюкнул и неопределенно пожал плечами. Вопрос был совершенно несуразным. – Смотри. – Фабиан выложил на стол пять коробочек и подровнял их в одну линию. – Тебе говорит что-то имя «Человек Б»? Мариус подошел к столу и склонился над коробочками. Кажется, в таких дарили разные кольца-серьги. И кажется, в таких же коробочках светские дамы могли хранить свои таблетки от головной боли, к примеру. – Еще бы, – пробормотал Мариус. – Если бы он работал здесь, мы бы были самой крутой лабораторией. – Угу, – сказал Фабиан, снова усаживаясь на стул. – Но этот Человек Б очень ловко хранит свое инкогнито. Я, как государственный чиновник, имеющий очень неплохое представление о работе спецслужб, должен признать, что и на этом уровне о нем мало что известно. Мариус закивал головой. – Ну да, было бы глупо, если бы им не интересовались спецслужбы, – рассеянно подтвердил он, изучая коробочки. Фабиан поморщился. «Спецслужбы спецслужбам рознь», – подумал он. И вслух: – У меня есть очень сильные подозрения, что этот человек причастен к дизайну этих веществ. Мариус поднял голову и уставился на него. – Серьезно? – благоговейно спросил он. – Ты скажи мне, – развел руками Фабиан. Мариус тут же потянулся к своему коммуникатору. – Но. – Тяжело произнес Фабиан. Мариус замер и поднял на него глаза. – Но. – Еще раз повторил Фабиан, глядя на него очень внимательно и – Мариус удивился, по его горлу, по легким, по сердцу холодной змеей заскользил страх – оценивающе. – Я хотел бы, чтобы это осталось между нами. Ты ведь задерживаешься допоздна. Ну так задержись. Все эти ваши лог-записи не отражают всего твоего энтузиазма, так? – Ну... я иногда проверяю кое-какие вещи... – Мариус замялся. – Разумеется. Такая увлеченность очень ценна. Что-то мне кажется, что и дизайнерские разработки этого Человека Б тоже могут оказаться одной из таких вещей. Он покачался из стороны в сторону, замер вполоборота, посмотрел на Мариуса. – Если вдруг ты чем-то заинтересуешься, то не стоит забывать, что на эти вещества нет и не будет патента. Ты можешь сойти за первооткрывателя и соответственно оформить. – Это интересует меня в последнюю очередь, – буркнул Мариус. – Тем не менее, – усмехнулся Фабиан. – В этом нет ничего зазорного. Мариус подозрительно посмотрел на него. Фабиан невозмутимо улыбался, и в его улыбке было что-то знающее, пробиравшее до спинного мозга и заставлявшее дрожать. – Ну хорошо, допустим. А тебе... что-то конкретное нужно? – осторожно спросил Мариус. – Механизм действия. Возможные побочные эффекты. Степень привыкания. Я даже могу подсказать, что этот образец, – Фабиан щелкнул по одной из коробок, – используется в качестве очень сильного обезболивающего. Если ты сможешь предположить, против каких болей он может применяться, будет очень неплохо. – А остальные? – спросил Мариус. – Наркотики. Обычные. Рекреационные, – сухо ответил Фабиан и встал. – Сколько времени тебе понадобится? – Думаю, около трех-пяти суток. Но после этого хотелось бы поработать с виртуальной моделью человека. А это же зависит, когда я смогу получить доступ к суперкомпьютеру. Чтобы... ну, пару условий проработать, все такое. Понимаешь? Фабиан прошелся к одной стене, вернулся к столу. – Я могу поговорить со знакомыми в Центре океанографии. Их ИИ тебе ведь знаком? – О да... – восхищенно протянул Мариус, благоговейно заламывая руки. – Он делает модели просто великолепно! Фабиан кивнул и криво усмехнулся. Как просто поманить ученого – предложить ему возможности позначительней. – Придумай причину, по которой тебе нужно срочно получить доступ к их ИИ. Мариус моргнул пару раз, и затем – Фабиан едва не рассмеялся – его лицо словно вспыхнуло. Захотелось выкрикнуть вместе с ним: «Эврика!». Идя к своей машине, Фабиан привычно вызывал Аластера. Этот гаденыш спал. Проснувшись, он принял вызов, но не включил видео. – Ну что тебе? – сиплым голосом спросил он. – Какого хрена ты спишь в полдень? – грубо спросил Фабиан. – Пошел нахрен, – буркнул Аластер и отключился. Фабиан вздохнул с облегчением. Несколько дней спустя Фабиан привычно проводил вечер с Валерией. Они побывали на каком-то вернисаже, выпили кофе в экзотическом кафе, заглянули в танцевальный бар и наконец добрались до ее квартирки. Она была небольшой, расположенной в уютном и благопристойном райончике и сама была уютной и благопристойной. Как-то с самого начала эта квартирка полностью соответствовала Валерии; в ней не было ни вызова, ничего яркого и кричащего, все было добротным, простым, надежным, сделанным на совесть, но без задора, и каким-то упорядоченным. Фабиан был не против бывать у Валерии, но проводить слишком много времени у нее не отваживался. Валерии было чем похвастаться. После двух лет учебы на отделении, невразумительно называвшемся «Социальная работа» она, катергорически поддерживаемая Фабианом, решила перевестись в Инженерный институт. Он как-то взял ее с собой в одну из командировок, рассчитывая, что она безнадежно заскучает и больше не отважится портить ему настроение своим присутствием в поездках, но ошибся, к своему недоумению и, как ни странно, к удовлетворению. Валерии было интересно. Все то время, которое Фабиан проводил в бесконечных совещаниях, спорах, перебранках, изучении всевозможной документации, Валерия знакомилась с жилой платформой. Ей было невероятно интересно. И Фабиан не мог не признаться – с такой Валерией было невероятно интересно ему. У нее появились невероятные с точки зрения той же госпожи Оппенгейм увлечения, здорово расширился кругозор, с ней было интересно спорить и обсуждать все и вся. Валерия училась быть независимой, давать отпор многим и многим, в том числе и своей матери, и Фабиану это нравилось. Наверное, не в последнюю очередь и поэтому он со все большим оптимизмом смотрел в их совместное будущее, рассчитывая на ее здравомыслие и практичность. Фабиан улыбнулся Валерии, которая решила приготовить кофе, и снова попытался связаться с Аластером. Полтора часа назад этот блудливый кошак был в каком-то клубе и подозрительно, истерично весел. Час назад он решил, что ему надоело и пора отправиться домой. Через двадцать минут Аластер добрался до своей квартиры и отчитался перед Фабианом голосом примерного мальчика. И уже пятый вызов оставался неотвеченным. Валерия принесла кофе; Фабиан улыбкой поблагодарил ее и опустил на подлокотник руку с коммуникатором. Она устроилась рядом с ним и положила голову ему на плечо. Немного поколебавшись, она сказала, что хочет принять предложение своего куратора о трехмесячной практике на крайнем севере и поучаствовать в возведении жилого поселка нового типа. Фабиан рассеянно отвечал, что это замечательное решение, механически интересовался, когда именно начинается ее практика, что для этого нужно, и прочее, что обычно спрашивают в таких случаях, и злился все сильней, что она рассказывала ему всю эту чушь и никак не затыкалась, чтобы ему можно было еще раз вызвать Аластера. – Наверное, свадьбу придется еще немного отложить, – осторожно сказала Валерия. Фабиан медленно повернулся к ней и нахмурился. – Дорогая, разве есть что откладывать? Мы еще не определились с датой. Даже с годом, в общем-то. И почему я слышу в твоем голосе беспокойство? – спросил он. Валерия пожала плечами и погладила его по груди. Отвратительный покровительственный жест. Словно тренер пытается успокоить нервничающего жеребенка. – Мама считает, что слишком долгие помолвки – это... не есть хорошо, – туманно отозвалась она и снова прижалась к нему. Через несколько секунд она вздохнула. – Мама упрямо цепляется за свои представления о примерном ребенке и примерной семье, которые вышли из моды лет триста назад, Лери, – сухо отозвался Фабиан. – Она не нравится тебе, – с любопытством глядя на него, установила Валерия. – Отнюдь, – он широко улыбнулся. – Я нахожу ее исключительно деятельной женщиной и не могу не уважать за стремление обеспечить благополучие семьи. Но да, я не согласен с ней по многим пунктам, и один из них – ты, Лери. Надеюсь, ты не против. Валерия прижалась к его груди. – Я обеими руками за, Фабиан, – тихо сказала она. Фабиан похлопал ее по спине и снова попытался вызвать Аластера. Вызов снова остался неотвеченным. – Лери, милая, – сквозь зубы процедил Фабиан. – Мне нужно отлучиться в одно место. Проведать одного человека. Я очень хочу верить, что ничего не случилось, но хочу лично убедиться в этом. Не сердись, дорогая, я очень хотел провести это время с тобой, но... увы. Он положил руку ей на щеку и поцеловал. Валерия грустно смотрела на него. Кажется, и упрек в ее взгляде тоже читался, но это было совсем неважно. Фабиан залпом выпил кофе, поцеловал ее и пошел к вешалке. – Ты не расскажешь, что это за человек? – спросила она, вставая. Фабиан, застегивавший плащ, повернулся к ней. – Мой одноклассник, – ответил он. Его голос, интонация тихо признавались Валерии, что он нервничал. Только это и примиряло ее с необходимостью оставаться одной. – У него сейчас сложный период в жизни. Я беспокоюсь. – С ним все будет в порядке, – успокаивающе произнесла она. Фабиан пристально смотрел на нее. Он заставил себя улыбнуться. Он обнаружил Аластера на полу в гостиной, лежавшего рядом с диваном в собственной блевоте, моче и кале. Вокруг были рассыпаны таблетки и порошок. Пульс почти не прощупывался, зрачки почти не реагировали на свет, дыхание почти не угадывалось. Счастьем было, что на крыше здания была оборудована вертолетная площадка для вертолетов и волокоптеров, и Аластера уже через десять минут увозили в больницу. Фабиан добирался до нее по земле. То ли в насмешку над родными, то ли по совсем иным, куда более благородным причинам Аластер указал Фабиана как своего распорядителя на случай утраты дееспособности, и ему пришлось принимать решение о реанимации, о палате, о многих и многих вещах, с которыми Фабиану раньше не приходилось сталкиваться настолько близко. Валерия позвонила через час, поинтересовалась, как дела. – Он еще жив, – невесело усмехнулся Фабиан. – Врачи пытаются быть оптимистами. Прости, что не позвонил тебе сразу, милая. У меня совсем не было времени. И казалось, что кризис позади: состояние Аластера стабилизировалось, он пока был в коме, но врачи уже говорили о реабилитации, но Фабиан никак не мог заставить себя уйти из больницы. Словно это будет бегством. Прогулявшись по оранжерее, Фабиан отправился в палату к Аластеру.